Автор
В темном спальне, где ночь заволокла все звуки, я бросилась к кровати. Пуховое одеяние было последней защитой от ледяного ветра за окном, как будто поглощая душевные трения. Так начинается тайная история в Непогоде — мире, где каждое движение становится шагом к самому себе....
Хочется узнать столь многое, что ошалевшие мысли путаются и сталкиваются друг с другом в безумном беге.
– Может быть, расскажешь теперь? – предлагает он миролюбиво, не сумев отказать себе в попытке наладить контакт сию же секунду, пока есть шанс.
– Зачем? – Вера наконец-то смотрит прямо на него, но в выражении ее лица читаются лишь усталость и безразличие. – Мы через месяц разведемся, – напоминает она, попутно выставляя на стол тарелки и кружки, будто текущий разговор касается совсем других, банальных тем.
Едва угадываемое, быть может, даже померещившееся сомнение в ее тихом голосе удерживает Антона в шаге от дальнейших, поспешных и неправильных слов.
Нельзя произнести банальность. Нельзя повторить то, что говорилось им раньше.
Нужно сказать что-то иное. То, что маячит на краю сознания неуловимым эфиром, заключающем в себе нечто важное.
– Затем, – Антон прокашливается: сухость в горле мешает говорить, – чтобы сохранить наш брак.
Зародившееся, было, в Верином взгляде сияние тухнет; уголки губ, ломано дернувшись вверх, опускаются.
– Понятно, – произносит она глухо, кивая, и затем добавляет: – Но ты забываешь, что я не хочу сохранять этот брак.
Чувствовать себя уязвленным и задетым до самых тонких участков кожи неприятно и крайне непривычно. От вернувшейся в состав крови злости лежащие на столе ладони рефлекторно сжимаются в кулаки. Антон шумно выдыхает и всматривается в Веру пристальнее.
– Ты когда-нибудь объяснишь, что именно тебя во мне не устраивает? – Вопреки всем попыткам удержать собственные эмоции на глубине, давно копившаяся ярость оскорбленного несогласия проливается наружу через тон его голоса.
Вздрогнув, Вера вскидывает на Антона полные затаенной бури глаза и резко отвечает:
– Я уже, – выделяет она, – все тебе сказала. Сколько ты будешь меня пытать? Развод так уязвляет твое эго или что? – Ее слова звучат все громче и напряженнее, черты лица темнеют, искажаясь будто от тяжелой боли, грудь вздымается высоко и часто, пока воздух вокруг становится плотным и обжигающе-горячим.
Изящный изгиб линии плеч едва зримо вздрагивает под тонкой тканью одежды. Антону, застывшему на своем месте за столом, кажется, что ритм ее дыхания совпадает с его сердцебиением – таким же скорым и прерывистым.
