Автор
В темном спальне, где ночь заволокла все звуки, я бросилась к кровати. Пуховое одеяние было последней защитой от ледяного ветра за окном, как будто поглощая душевные трения. Так начинается тайная история в Непогоде — мире, где каждое движение становится шагом к самому себе....
Я упорно продолжаю заниматься завтраком, запрещая себе оборачиваться, и гоню прочь мысли о том, что финальный шанс на возобновление наших с Антоном отношений упущен.
Очевидно, что настоящей надежды на чувства и быть не может. Тем не менее моему глупому сердцу нет покоя.
Я знаю, что не нужна Антону так, как он нужен мне. Знаю, что сегодня ему тяжело, и лишь потому он тянется ко мне, стремясь к временному забытью и утешению.
Знаю. И все же избежать самообмана мне удается с большим трудом.
– Давай помогу. – Антон возникает рядом вновь, и я вздрагиваю, почувствовав короткое прикосновение его ладони к спине.
– Х-хорошо.
Легко подхватив наполненные тарелки, он отходит к обеденному столу, и ко мне постепенно возвращается сознание. Сердце бьется, подскакивая до горла, в висках сумасшедше пульсирует кровь; медленно я вспоминаю, как дышать.
Кофеварка издает требовательный писк. Содрогнувшись всем телом второй раз за несколько минут, я наконец полностью возвращаюсь в действительность. Разлив кофе по кружкам, спокойно ставлю посуду на стол и после занимаю свое место, пока Антон раскладывает приборы.
Завтрак, твержу я мысленно, просто завтрак. И ничего кроме.
– Ты работаешь сегодня? – спрашивает Антон, усаживаясь напротив меня.
В его облике нет и намека на волнение, будто сегодняшнее утро ничем не выделяется среди многих других. Наверное, не будь мне известно о смерти его отца, я не заметила бы ни потухших глаз, ни пропитавшего его фигуру напряжения.
– Нет. – Я качаю головой. – Тебя… отпустили?
– Да.
– Ты не звонил маме?
– Еще нет. – Он делает глоток кофе и вновь фиксирует свой взгляд на мне. – У меня есть к тебе просьба.
– Да? – отложив вилку и нож, я сосредоточенно выпрямляюсь на месте. – С чем нужно помочь?
Лицо Антона принимает странное выражение. Слабо угадываемое в изменившихся чертах сомнение сменяется решимостью, а после – озадаченностью. Он будто не знает, как озвучить собственную просьбу.
– Они… – Антон прокашливается. – Мать не знает, что мы разводимся.
Я невольно хмурюсь, услышав его слова. Меня ничуть не удивляет неосведомленность свекрови: вполне в духе Антона держать подробности своей жизни в секрете от всех, – я лишь не понимаю, к чему он пытается подвести наш разговор.
– Хорошо, – произношу я неуверенно, надеясь услышать более существенные объяснения.
– Она ждет, что на похороны мы приедем вдвоем.
