Мои кулаки тоже окрасились чужой кровью. Я распахнул двери в отцовский кабинет, остановившись на пороге.
Нет, не от нерешительности. Может немного — от нового удара боли, усилившего выброс слез, без рыданий и асфиксии. Поднял голову, глядя в лицо отца, как ни в чем не бывало восседающего за столом с кальяном.
Теплый ветер как будто коснулся моей спины на миг, не сумев ни на йоту согреть лютый холод. Он носил ее имя. Часть ее души, еще не отбывшая в чертоги Аллаха…
Шаг, второй. Неотвратимость распахнула свои объятия.
Всего лишь полшага до пропасти. Сознанию больше не хватило сил обороняться. Остались последние миллиметры оборонных стен…
— Ты убил ее. Ты убил мою Аблькисс. Ты забрал мою жизнь, отец.
Давуд не ответил. Смотрел, как я приближаюсь, не делая попытки встать или отшатнуться.
— Ответь мне, отец. Скажи, что у тебя не хватило духу убить и меня заодно. Что ты отправил ее прочь, а не сжег живьем. Что продал торговцам живым товаром, и отследить их путь тебе не составит труда. Отец, скажи мне это, во имя Аллаха.
Молчал Давуд Аль-Махаби, эмир с ледяной черной глыбой вместо сердца. Тот, кто по воле шайтана был моим отцом. И лишь в глазах его была сталь, не позволяющая уцепиться хоть за какую-то зацепку, что моя жена осталась жива.
Она с треском рухнула — моя оборонная стена, кое-как смягчившая боль, чтобы не свести меня с ума в тот момент. Глаза заволокла тьма. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я кинулся на отца.
В руках была сила. Они не чувствовали боли. Вся ее глубина сейчас сконцентрировалась в кончиках пальцев, сомкнувшихся вокруг отцовской шеи.
Он что-то кричал, призывая меня прекратить, применяя свой особый тон. Тщетно. Бороться со мной, доведённым до точки и полным сил, он тоже не мог.
— Умри! — как эхо, повторял я, сжимая руки и вбирая кожей его страшные хрипы, чувствуя, как одержимо бьется в ладонь сонная артерия. — Умри! Умри! Как убивал ее! Умри же!..
Это было единственное, что могло меня удержать на этой земле. Я даже не понял, как меня оторвали от отца, для этого понадобилось шесть бойцов.
Они оттесняли меня прочь, к двери, но боль, лишенная выхода, догнала меня именно в их руках.
Я закричал, и каким-то чудом вырвавшись из стальной хватки их рук, упал на колени, закрыв лицо руками. Боль нашла выход через страшный, нечеловеческий крик. Она ломала кости, выворачивая наизнанку. Она плавила рассудок концентрированной кислотой.
От меня осталась одна лишь оболочка. Меня уже не было в живых на этой земле.
