Возвращение домой стало катализатором для Звягинцева. Он покинул грандиозный спортивный клуб в Москве, чтобы вернуться в маленький городок Михайловск, где его сердце и душа всегда находились. В каждом окне экспресса «Москва-Михайловск-Лиловск» виднелись знакомые фермы и ухоженные парки — миры, которые казались медленнее, чем жизнь вне этих стен....
Мы с минуту сидели молча, наблюдали, как возле фонаря с жужжанием, будто маленькие бомбовозы, летают блестящие черные жуки. Падают в песочницу и снова взлетают к свету.
— Но ты права. Пока можешь скрывать дар — скрывай.
— Дед говорил, что Тирликас бээровец, я его боюсь, — призналась Рина. — Он может меня почуять?
Теперь ясно, почему Рина так отдалилась: ее пугал Лев Витаутович.
— Нет, — качнул головой я. — Он из сенсориков — то есть сильных и ловких. А если заметит, что ты его избегаешь, вот тогда может заинтересоваться.
— Хорошо. А я уж увольняться собралась.
Столько всего хотелось ей рассказать! Но я молчал, потому что информация может быть опасной для самой Рины. Пусть поживет спокойно.
Думал, она обрушит на меня шквал вопросов, но нет, ее любопытство ограничилось тем, сколько нас, чем самородок отличается от одаренного и что умею я. Ответ она получила на первые два вопроса и более-менее успокоилась, притихла, положив голову мне на плечо.
Я зевнул. Растрепанные волосы Рины щекотали шею, в траве на одной ноте пел сверчок, вдалеке шелестели автомобили.
Усталость взяла свое — я зевнул так, что слезы навернулись. Научил Рину прятать мысли, рассказал, как разжигать внутренний огонь, еще раз зевнул и почувствовал себя акушеркой. Вот только акушерка приняла роды — и свободна, все заботы о младенце на матери, а я чувствовал ответственность за Рину.
— Тебя проводить домой? — спросил я.
— Нет, тут рядом, — мотнула головой она, — а если вдруг какой желающий показывать, хи, так я его…
Я посмотрел на Рину пристально, больше всего на свете она сейчас хотела не быть одной, и дело тут не в уличных хулиганах. Девушка смолкла, моргнула пару раз и прошептала беспомощно:"
"— Проводи. Только Мика заревнует, обидится на тебя.
Зачем она борется со своими желаниями? Боится показаться слабой?
Жила Рина в десяти минутах ходьбы и всю дорогу извинялась, как ей неловко.
— Все, беги. Ко мне утром Тирликас приедет, нужно хоть немного выспаться.
Домой я возвращался трусцой, а в голове крутилось: «Я придумал тебя, придумал тебя. От нечего делать во время дождя».
