Возвращение домой стало катализатором для Звягинцева. Он покинул грандиозный спортивный клуб в Москве, чтобы вернуться в маленький городок Михайловск, где его сердце и душа всегда находились. В каждом окне экспресса «Москва-Михайловск-Лиловск» виднелись знакомые фермы и ухоженные парки — миры, которые казались медленнее, чем жизнь вне этих стен....
Только мы шагнули двери, как она распахнулась, и выскочила сотрудница в зеленом медицинском костюме, с пухлым пакетом. Мы выпустили ее и переступили порог отделения.
Слово «гнойная» заставило думать, что внутри будет сладковатый запах гниения, однако в отделении пахло озоном и немного — хлоркой.
Кабинеты начальства были прямо возле выхода. Поймав недоуменный взгляд процедурной медсестры, несущей капельницу в палату, Тирликас постучал в дверь с табличкой: «Кисиль И. А.».
— Иван Абрамович! Это Тирликас.
— Сейчас, иду, — ответили скрипучим голосом.
Я рассчитывал увидеть мелкого носатого еврея, однако от этой национальности у заведующего было только отчество: вышел мужчина под два метра ростом, на вид — добродушный белый мишка. Они с Тирликасом пожали друг другу руки.
— Плохо дело, — сказал врач, медленно двигаясь по коридору и косясь на меня. — Воспаление прогрессирует. Вводим конские дозы антибиотиков, но пока не помогает. Надо было сразу ампутировать ногу, теперь зараза выше пошла. Странно, почему так, у Семерки ведь молодой здоровый организм.
Кисиль остановился напротив предпоследней палаты справа, возле которой сидел человек со смартфоном — приставленный к Семерке охранник. Увидев нас, он убрал телефон, напрягся.
— Борис, спокойно, это со мной, — сказал Тирликас, и охранник расслабился.
Кисиль открыл дверь в палату, жалуясь:
— У нас полно практикантов, шастают туда-сюда, и Борис издергался, пока всех запомнил.
В нос шибануло сперва озоном, потом — тем самым гнилостным запахом.
Семерка лежала лицом ко входу, из приподнятых ног торчали спицы. Правую голень раздуло, ее частично скрывали повязки, пропитанные то ли гноем, то ли каким-то раствором. На бедрах тоже были зафиксированы повязки. Я перевел взгляд на лицо Семерки: и без того белая, она стала еще бледнее и слилась с простыней. Губы растрескались, под глазами черные круги, нос заострился.
— Привет вам. Что — страшная? — хрипнула она и сразу продолжила: — Не дам ногу оттяпать, лучше сдохнуть.
— Убийцы этого и добивались.
Я понятия не имел, как себя вести. Выразить сожаление? Пообещать, что все будет хорошо?
— Мы с Иваном Абрамовичем вас оставим — поговорите.
Тирликас протянул мне колонку в форме куба, и я понял, что это: глушилка сигналов.
— Помнишь парня, что ко мне приходил, когда ты из СИЗО сбежал? — спросила Семерка, когда они вышли.
— Да, Юль, помню. Ты лучше скажи, что с тобой.
