Возвращение домой стало катализатором для Звягинцева. Он покинул грандиозный спортивный клуб в Москве, чтобы вернуться в маленький городок Михайловск, где его сердце и душа всегда находились. В каждом окне экспресса «Москва-Михайловск-Лиловск» виднелись знакомые фермы и ухоженные парки — миры, которые казались медленнее, чем жизнь вне этих стен....
— И все-таки. Мне нужна информация по самоубийце. Родственники, контакты. Что сработало один раз, может сработать и во второй. Ну и информация по остальным погибшим. Сделаешь?
— Саша, ты такой хороший и такой наивный! — покачала головой она.
— Так сделаешь, или Тирликас тоже может?
— Распоряжусь, чтобы сделали, — кивнула она.
Воцарилось молчание. Нарушила его Семерка, сменив тему:
— Я от безделья стала ваш долбанный футбол смотреть. Короче, Саня, ты красавчик. — Она устало зевнула и хрипнула кричалку наших болел: — «Знает и она, и он, что „Титан“ наш чемпион!» Вы ж теперь пятнадцатого с Симферополем играете?
— С «Таврией», да, — улыбнулся я.
— Порвете? — спросила она уже устало, глянула на глушилку, стоящую на кровати.
— А куда деваться? — улыбнулся я.
Семерка закрыла глаза и прошептала:
— Раньше казалось, что счастье — власть, признание коллег, крутая тачка, друзья… А теперь вдруг стало ясно, что я все это готова отдать за то, чтобы ходить на своих двоих. Я счастлива, Саша! Мы не понимаем, как счастливы, пока не начинаем терять то, что имеем.
Вспомнилось заключение в СИЗО, и как я жадно пялился в окошко автозака, когда меня возили на допросы.
— Как ты точно сказала.
У меня заиграл телефон — «Пробил час, не остановишь нас», и Семерка стала танцевать в кровати без участия ног: махала руками, трясла головой. Потом просто упала и замерла.
Я ответил на звонок Микроба.
— Ты где? — Голос его казался взволнованным.
Сердце кольнула тревога, но быстро отпустила: о нем-то никто, кроме Тирликаса, не знает.
— В больнице у знакомой. В первой городской.
— Заехать за тобой?
И все-таки что-то случилось, чувствуется — не хочет говорить по телефону.
— Давай. Когда ждать?
— Минут через десять у ворот.
— Только не гони.
— Гони, Валентина, гони! — донеслось прежде, чем он отключился.
Попрощавшись с Семеркой, которая все силы потратила на разговор со мной и еле ворочала языком, я вышел в больничный двор, больше напоминающий огромный зеленый парк.
Никого. Ветер шелестит подсохшими августовскими листьями. Пробежала мелкая дворняга, села, почесала за ухом. Сунув руки в карманы, я торопливо направился вдоль пустых скамеек."
"Самое противное время суток — так называемая куриная слепота, когда водителям сложнее всего ориентироваться на дорогах…
Свет резанул по глазам — я инстинктивно вскинул руку и выругался.
