В унылый зимний вечер Женя шла по пустынной улице, где единственным светом был фонарь над входом в аптеку. Однако ее внимание привлек не изнутри, а снаружи — белоутведенным и непостижно грозным парнем, стоящим у бюро юристов. Тепло его зрачков словно оставляло следы на ее плотном костюме....
И не отсвечивал, пока я вылизывал мою сладкую девочку. Губы. Щеки. Снова губы. Тискал попку сквозь новое пальто. Кайфовал от всех изгибов. И заталкивал язык так далеко, как в Гамбурге так и не затолкал свой член.
Хорошо было. Словно домой вернулся! Аж от сердца отлегло.
Как смог оторваться от нежных губ, ума не приложу. Перед глазами пелена стояла. В штанах тоже… по стойке «смирно»."
"К счастью, у Жени хватило мозгов не артачиться. Пока мы не устроили эротическое шоу под окнами школы, я таки затянул ее в свою машину.
С чувством! До тонкого всхлипа. Жалобного. Грудного.
С толком! До холодных пальцев на моей шее и ногтей впивающихся в кожу.
С расстановкой! До размякшей, полностью капитулировавшей женщины. И острых сосков, которые упирались мне в ладони, будто встречающая делегация.
— Точно фея!
Чтобы хоть немного сбавить обороты, я переложил ледяную женскую руку с моего загривка на пах. В теории должно было помочь.
— Бояринов, ты как черт из табакерки!
Женя сдула с лица прядь волос, но драться не стала. Как на призрака уставилась на меня широко раскрытыми глазами. И нервно сглотнула.
— Тебя не устраивает моя табакерка?
Наверное, нужно было сказать что-то умное. Узнать про плешивого. Спросить, почему не отвечала на звонки. Но язык не поворачивался.
Вроде неделя всего прошла после возвращения в Москву. А словно другую женщину в объятиях сжимал. Тонкую совсем, с синевой под глазами. Одни губы на лице остались… да и те покраснели только после второго поцелуя.
— Я вообще-то про твое появление, — Женя заморгала, будто пыталась прогнать какое-то видение.
— Ну, извини, что не дал этому козлу залезть к тебе в трусы.
— Значит… ты все слышал?
— Я иногда, конечно, глохну. Особенно, когда ты во время оргазма кричишь на ухо.
— Лучше бы ты жаловался…
Щеки моей девочки залил румянец. Рябой, похожий на гроздья рябины. Совсем не такой, как в борделе или во время нашего первого раза в душевой кабинке. Болезненный какой-то.
— Мне догнать его и шею свернуть?
Я уже и не помнил, когда из-за женщины реально готов был отправить кого-то на тот свет. В молодости случалось. Но тогда я много дичи творил.
