Автор
В нейтральной атмосфере напряжения и сомнений, юная медсестра страстно влюбляется в своего пациента, которому требуется операция. Ее чувства переплетаются со сложной хирургической ситуацией, приковывая к себе внимание главного врача. Неверный выбор и отчаянная любовь создают драматическую атмосферу, в которой каждый шаг становится жизни или смерти пациента....
— Токсикоз мучает? Ты очень худая для своего срока, — хмуро свожу брови.
— От тебя её тошнит, устроил тут немецкие горки, а нам, между прочим, волноваться нельзя, — язвительно причитает Элеонора, вызывая у меня снисходительную ухмылку. Пусть ругает.
Охнув, она наклоняется к сумкам, достает термос и судочки, раскладывает их на тумбочке у кровати. По палате разносятся аппетитные ароматы еды. Хорошо так, уютно, по-домашнему. Я остываю, и Амина успокаивается, увидев близкого человека."
"— Тётя Эля, вы так быстро вернулись, — бросает беглый взгляд в окно.
— Столько, сколько нужно. Пора ужинать, мамочка, — киваю на тумбочку, где Элеонора чуть ли не скатерть-самобранку расстелила. Однако Амина кривится, облизывает пересохшие губы и отворачивается.
— Не могу я!
— Сынок голодный, — убеждаю ласково, а рука снова машинально тянется к животу. Отдергиваю ее, сжимаю в кулак.
Уверен, Амине неприятны мои прикосновения. Я для неё всё ещё предатель. И навсегда им останусь…
— Я сейчас чайку своего фирменного тебе налью, — суетится Элеонора с термосом и кружкой.
— Герман, ты можешь ехать домой, а со мной тетя Эля посидит, — неловко лепечет Амина, потупив взгляд. — Да и Лана на дежурстве сегодня. Всё будет в порядке.
— Нет! — расстроенно рявкаю, а за грудиной пульсирует так, что дышать нечем. Стоит лишь представить, что мне придется опять бросить любимую, как страх сковывает лёгкие. — Я с тобой останусь!
Сегодня.
— Тебя сын ждет, — настаивает, по-прежнему не глядя на меня. — Нельзя его кидать на няньку.
— Амина…
Дотрагиваюсь онемевшими пальцами до ее руки. Убирает. Сцепляет кисти в замок, накрывая животик.
Молчит… И мне сказать нечего…
— Не врач ты, Гера, а кукушонок. Раскидал детей по свету, — сокрушается Элеонора, и на этот раз бьет словами особенно больно и метко. Меня совесть жрет за то, что я и отец хреновый, и как мужчина не смог свою женщину сберечь, и как человек… редкостный идиот!
— У меня все под контролем, — защищаюсь из последних сил.
— Ладно, не психуй, — подойдя, по-матерински треплет меня по волосам и чмокает в макушку. — Старшенького своего переселяй к нам — мы со Стефой быстренько его выходим.
— Ему медицинский присмотр нужен…
— А я кто, по-твоему? Рак с горы? — злится она.
