Автор
В нейтральной атмосфере напряжения и сомнений, юная медсестра страстно влюбляется в своего пациента, которому требуется операция. Ее чувства переплетаются со сложной хирургической ситуацией, приковывая к себе внимание главного врача. Неверный выбор и отчаянная любовь создают драматическую атмосферу, в которой каждый шаг становится жизни или смерти пациента....
Демин злится. На себя. На ситуацию.
Пока он мучается угрызениями совести, я беру бутылочку, встряхиваю, размешивая молочко. С улыбкой показываю крохе, и тот жадно хватает соску губами. В воцарившейся тишине раздаются милые причмокивания и довольное мурлыканье.
— Как ты его назвал? — спрашиваю, только сейчас осознав, что в больнице мы совсем не говорили о ребёнке. Как будто его не существует. Но я устала бегать от проблем. — У него же есть имя?
— Да, — цедит Герман, садясь рядом с нами. — Миша, — чуть слышно произносит, касаясь пальцами взмокшего от усердия лобика.
Глава 25
Я почти физически чувствую его боль, и сердце сжимается, вместе с кровью выталкивая все обиды, которые вдруг становятся пустыми и неважными. Малыш выпускает соску изо рта, начинает недовольно попискивать, отвлекая меня на секунду от тяжелого разговора. С нежностью смотрю на него, снова даю бутылочку и мягко улыбаюсь, когда он бьёт по ней кулачком.
Миша, значит… Истинный Демин.
— Кто такой Михаил? — уточняю после паузы осиплым шепотом. — Твой родственник? Ты ничего о нем не рассказывал.
Герман медлит с ответом, и я начинаю жалеть, что затронула эту тему. Видимо, мы всё ещё слишком чужие для того, чтобы он впускал меня в свою душу.
Год вместе — и ни слова. В то время как о моей семье Демин знает практически всё.
— Брат, — раздается в полной тишине, как удар гонга.
— Если ты не хочешь вспоминать, то не нужно…
— Нет, — звучит безапелляционно, и я смиренно опускаю взгляд. Чувствую, как диван проминается рядом со мной, и Герман двигается ко мне вплотную, обнимая нас с Мишенькой. — Я хочу, чтобы ты знала обо мне всё, потому что ты теперь.… моя семья, — и целует меня в висок.
Он не спешит отстраняться, прижимается плотнее, будто дышит и напитывается мной, а я не шевелюсь — прикрыв глаза, растворяюсь в ощущениях.
Семья…
— Он старше? — решаюсь продолжить беседу, намеренно не говоря о его брате в прошедшем времени. Не хочу ранить Демина.
— Да, — усмехается. В хриплом голосе сквозят теплые нотки, ласкающие душу. — На пять минут.
— Двойня? — выгибаю бровь.
— Близнецы, но мы с ним были полными противоположностями. Ссорились в пух и прах, в детстве даже дрались, — расслабленно смеётся, на мгновение отпуская боль.
