Прямоугольник «окна», изображающий алтарь, украшенный спадающей волнами, горел спокойным матовым светом. Перед ним стоял простой, скорее символичный, чем принадлежащий какой-нибудь конфессии крест. Пара тусклых электрических свечей по стенам освещали маленькое помещение. А перед крестом находилась подставка для настоящих свечей. Прежде чем зажечь, им, наверное, говорили какие-то слова.
Я могла только догадываться для кого зажгла свою свечу Марго. Спросить, кого она оплакивает и почему сидит здесь, не повернулся язык.
Я присела рядом и молча протянула документ — копию выписки из медицинской карты.
— Где ты это взяла? — спросила Марго, пробежав по бумаге глазами.
Она вздохнула и понимающе кивнула.
— Ильдар? Я так долго убеждала всех, что в меня попала случайная пуля и во всём виноват Лука, что однажды и сама в это поверила.
— А это не так? — не могу сказать, что я сильно удивилась. Но нашла объяснение почему я всё время повторяла «когда стреляли в Марго», а не в Луку. Я ведь «видела» всё глазами Марго и невольно узнала то, что она скрывала. — Значит, снайпер ошибся не с первой пулей, а со второй? Он стрелял в вас, но нечаянно попал в Луку? А в вас он стрелял, потому, что вы ждали ребёнка? — показала я на выписку, в которой чёрным по белому было написано, что огнестрельное ранение привело к гибели плода. — Его отцом был Сергей? Отец Моцарта?
Эта страшная догадка и привела меня сюда. Даже не догадка, наверное, подсказка дяди Ильдара. Не зря же он подсунул мне этот документ. В беременную Марго стреляли. В беременную жену Моцарта стреляли. В меня тоже будут стрелять, если я вдруг забеременею от него? Сагитов это хотел мне сказать? Беги от него, принцесса? В Моцарта тоже стреляли. Если бы его не закрыл грудью Патефон, то и в нём осталось бы три дырки, а не одна. И не зря ли отец Моцарта скрывал своих детей и исчезал, а мальчишкам давали чужие отчества и фамилии. Может, это спасло им жизнь? И всё началось с него?
— Я любила его до самоотречения, — вздохнула Марго. — Я проклинала его до хрипоты. Я оплакивала его пока не выплакала все слёзы. И до синяков на коленях вымаливала прощение за то, что хотела его смерти, когда он женился, — она припечатала к моей коленке злополучную бумагу. — Но беременна я была не от него. От Луки.
— Лука был счастлив. А я хотела повеситься.
— Потому что легкомысленно изменила с Лукой тому, кого обещала любить вечно и кому клялась хранить верность до гробовой доски, — она горько усмехнулась.
