Но, если ты его предашь, он никогда тебя не простит. Просто не сможет».
Холодок пробежал у меня по спине.
Нет-нет-нет! Чёртов поцелуй не может считаться предательством! Ведь я не давала ему никаких клятв, и он дал мне время.
И Марго, словно подтвердила:
— Хорошо подумай, прежде чем сказать ему «да». Способна ли ты? Потянешь? Выдюжишь его любовь? И выживешь ли потом без неё? Понимаешь ли, кто он?
— Понимаю, — кивнула я, почти не раздумывая. И ответила на её удивлённо приподнятую бровь: — Океан.
— Моцарт? Тогда он самый дикий из океанов. Многие пытались его приручить. Лука пытался его подчинить. Сковать. Нацепить узду. Он совсем помешался, пытаясь сделать сына Сатаны своим служивым псом. Заставить безоговорочно слушаться. Наивный, он поздно понял какую силу выпустил на волю, — она похлопала меня по руке. — А ты лучше беги, пока не поздно.
— Почему? Со мной будет то же, что с его женой Катей? Или с Настей?
— С Настей? Вот же козёл твой дядя Ильдар! Всё дерьмо поднял со дна. Сильно, видать, ему Моцарт хвост прижал, раз про всех вспомнил: и про меня, и про Настю. Эту дурочку Моцарт и пальцем не трогал. И не верь никому, кто скажет обратное. Но лучше беги, или он тебя утопит, — усмехнулась она. — Ведь нет ничего, что может сравниться с океаном. Силой. Мощью. Яростью. Нет никого…
— Есть, — упрямо покачала я головой. — Солнце.
Он сам назвал меня солнцем. Солнцем своего мира.
Солнцем, что взрезает лучами синие воды, дотягиваясь до самых глубин. Солнцем, что тает ледники и иссушает землю, заставляя океан отступать. Солнцем, что он не погасит, не размоет, не поглотит. Ну… или ему придётся очень сильно постараться. Да, любовь океана не просто завоевать. А ещё труднее удержать. Сохранить. Сберечь. Но я постараюсь.
— Я есть. Я смогу. Я буду его солнцем!
Смех Марго, отражаясь от стен, прозвучал презрительно и обидно.
— Ты? Ну что ж, я с удовольствием на это посмотрю. Если придётся.
Она встала. Обошла скамью. И задула свечу. Дождалась, когда исчезнет вьющийся над воском дымок и только потом снова повернулась ко мне.
Худая, высокая, рыжая, злая. Ведьма. Иначе и не скажешь. Она и сейчас выглядела неплохо, хоть и сдала за эти дни, а в молодости однозначно была роковой красавицей. Я даже не удивилась, что стреляли именно в неё. Но не могла не спросить:
— Зачем же стреляли в вас, если это был ребёнок Луки? Кто?
— Не всё в этой жизни крутится вокруг твоего Моцарта и его отца, детка, — скривилась она. — Стрелял киллер.
