Видел что угодно: предупреждение лично мне, попытку внести раскол в ряды моих людей, желание посеять напряжение, недоверие и смуту, стремление вывести из игры Патефона, даже личные мотивы — месть за смерть отца, а он…
Блядь! Грёбаный детский сад!
— Антон, — всё ещё давясь со смеха, я засунул Беретту за пояс и вытер выступившие слёзы. Он смеялся вместе со мной. — Я не мастер читать нравоучения. И понятия не имею как вести себя с детьми. Но, будь добр, больше так не делай. Не трать наши ресурсы на то, чтобы заниматься этим сраньём.
— Я уже понял, — тоже вытер он слёзы, прекращая смеяться, а потом снова скривился, словно давясь приступом смеха, но вместо этого зарыдал. Сел на пол, положив рядом ИЖ, и зарыдал. Отчаянно. Искренне.
Дерьмо. Я выдохнул, глядя, как он давится слезами, но не двинулся с места.
— Я думал, что это вы, — всхлипнул он. — Вы мой отец.
Чего? Мои глаза поползли на лоб. И лёгкий холодок пробежал по спине, заставив всматриваться в его лицо снова. Нет, теоретически я, конечно, мог. Мне было восемнадцать. Его мать не намного старше меня и до сих пор довольно привлекательная женщина. И я мог её даже не запомнить, чего уж. И он мог бы… я скользил глазами по русым волосам, широким, но ещё худым плечам (в двадцать два я тоже был худым). Высокий. Серые глаза. Блядь! Но нет. Нет, нет, нет.
Нет! Провалиться мне на этом месте!
Так вот что его смутило, когда он рассказывал об отце. Вот почему краснел.
— Это не я, — сказал я сухо.
— Знаю, — шмыгал он носом, вытирая рукой слёзы. — Я проплакал три дня, когда узнал, что мой отец правда давно умер. Не над тем, что его пришили. Над тем — что я не ваш сын.
— Не могу сказать, что мне жаль, — подал я ему руку, помогая встать. Скривился, когда почувствовал, что она мокрая, и брезгливо вытер ладонь о его пуловер. — Что именно ты хотел мне сказать, когда подкинул эту фотографию, криминальный гений?
— Я знаю, что это не вы убили Луку, — нагнулся он, поднял ИЖ и брошенный лист.
— Эка невидаль. Не поверишь, но я тоже это знаю.
— Нет, вы не поняли, — протянул он мне и то, и другое. — Я знаю это точно. Потому что знаю кто убил Вадима Лукьянова.
Звонок в дверь застал меня за приготовлением нехитрого завтрака.
Я как раз выкладывала с противня хлеб с запечённым сыром, когда тишину квартиры вспорола хриплая трель. Я замерла с подносом в руках и боясь, и надеясь, что это Он.
Но пока шла к двери, оставив на столе в кухне и поднос и прихватку, по настойчивому дёрганью ручки уже знала: не Он.
