Там ухватил добычу передней лапой и принялся жевать. Тут же умилительно закатил глаза и издал звук, похожий на «ум-ум-ум».
Я улыбалась до ушей и ничего не могла с собой поделать. Это было невероятное зрелище. Ему было вкусно! Я отломила еще кусочек и снова положила. На этот раз грифоныш вел себя смелее. Забрал кусочек не так стремительно, и запрятался не так далеко. Жевал, умкал, и посматривал на меня. А у меня от улыбки уже щеки заболели. Да за ним можно до утра наблюдать!
— Вкусно, малыш? Кушай, у меня еще есть. И никто у тебя не отнимет. А, может, ты хочешь сладкий орешек?
Тот оторвался от курицы и будто внимательно слушал. Я повернула голову:
— Пилар, дай орешки!
Та с явной неохотой принесла вазочку. Но уже молчала. Сдалась. Я достала орех, но на пол класть не стала. Просто вытянула руку. Интересно, осмелится взять? Зверь долго присматривался, принюхивался, прислушивался. Приближался медленно и опасливо. Наконец, приподнял крылья, вытянул шею и аккуратно вытащил ядрышко из моих пальцев самым кончиком клюва. Есть уселся совсем недалеко. С наслаждением грыз орех и смотрел на меня.
Он съел еще несколько штук, и потом уже не взял. Наверное, наелся. И весь будто расслабился. Стал осматриваться. Может, собирался уйти… Мне этого совсем не хотелось, но не могла же я силком его удержать. Он — зверь вольный. Я подошла к двери в спальню, приоткрыла, посмотрела на него:
— Вот здесь дверь. Если хочешь, можешь уходить… Когда захочешь.
Тот будто понял. Приосанился и направился к двери. А я посмотрела на торжествующее лицо Пилар. Она была счастлива, что грифоныш не захотел остаться. Но тот на полпути свернул, забрался на стул, потом на стол. Осматривался, сверкая глазами, и, вдруг, расправил крылья, сорвался с места и сделал по полутемной комнате круг. И тут раздался грохот.
Мы с Пилар обернулись на звук и увидели, что проклятое зеркало, которое так и не убрали, лежало навзничь. Пилар охнула, кинулась поднимать. Посмотрела на меня с ужасом:
— Сеньора… разбилось! — Она сжала кулаки: — Все зверь проклятый! Вот и дождались беды! Что мы теперь скажем, если спросят?
Я поднесла свечу, присмотрелась. Рама не пострадала. Лишь само зеркало рассекла тонкая, как волос, диагональная полоса.
— Ничего не скажем. Если спрашивать будут, говори, что ничего не знаешь. Зеркало с самого начала было с трещиной. А убрали его, потому что в разбитое смотреться — дурная примета. На этом и стой. Убери его в угол, и давай спать ложиться.
