Ида Багирова. В его кабинете. Сама себе не верю. Он сидит у камина, широко расставив крепкие длинные ноги, медленно потягивая уже наполовину опустевший стакан виски. Его взгляд — черный огонь из-под нахмуренных бровей — прожигает меня как ледяной молоток. С каждым вздохом воздух вышибается, словно от жары в летнем салоне....
Которая переживает о том, что с ней будет, если сменится власть и придет новый хозяин.
Нет. О Бадриде. О мужчине. О человеке.
Как кто?
Как его женщина?
С замиранием сердца прислушиваюсь ко всем шагам. Жду его. Жду. Как беспокоящаяся жена о своем мужчине…
После его слов так легко забыться!
Но забываться нельзя! Ведь это меня просто убьет!
Бадрид.
Я не ожидал увидеть на границе пекло.
Только сжал челюсть, глядя на то, какую здесь развернули войну.
Не подковерную. Нет. Самую настоящую.
— Ты охренел, — рывок, и меня валит на землю.
Не глядя, хватаю горло и уже почти чувствую. Как хрустят в кулаке шейные позвонки.
И только повернувшись на хрип, вижу перед собой перепачканное землей и гарью лицо Давида.
— Прости, брат, — разжимаю кулак, встряхивая руку.
Дурак. Просто молодой дурак. А если бы сжал крепче? Так, что он не успел бы ничего сказать?
— В такое время нельзя подкрадываться сзади. И уж тем более, дергать вниз.
- В такое время нельзя, Бадрид, как ты привык, с распрямленной спиной и гордо поднятой головой стоять. Тут у нас. Знаешь ли, пули. Прошьют насквозь и не заметишь.
— Арман где? Ранение серьезно?
Отряхиваю землю с рукава. Многому еще ему учиться надо. Многому. Например, тому, что надо гордо распрямлять плечи. Чтоб все шакалы видели, что пришел хозяин.
Тогда они поджимают хвосты и разбегаются. Тогда даже пули тебя бояться начинают.
Согласен. В Давиде говорит здравомыслие и инстинкт самосохранения. Но когда-нибудь он научится, что есть нечто большее. Намного большее. Такое, что обычной логике не поддается. Стоит над ней. Но это надо дорасти. Почувствовать.
Поднимаюсь во весь рост.
Тяну за собой за руку младшего брата.
— Ты среагируешь. Не надо дергаться. На пулю среагируешь всегда. Ее чуять надо. Но твои люди видеть должны, что ты здесь. Не падаешь и не прячешься. И чужие.
— Ага, и стать мишенью? Тогда палить еще жестче начнут.
— Нет, Давид. Не начнут. Чужие. Они обосрутся, когда увидят того, кому не страшно. А вот свои да. Свои начнут. Потому что в тебе их поддержка. Это, считай. Уже половина победы. Где Арман?
— В палатке за раздорожьем. Там лес. Только, Бадрид. Что-то твоих людей я не вижу
— Вон, — машу рукой, указывая на отряд. — И заметь, тоже не прячутся.
— Лучших нет, Бадрид.
