Ида Багирова. В его кабинете. Сама себе не верю. Он сидит у камина, широко расставив крепкие длинные ноги, медленно потягивая уже наполовину опустевший стакан виски. Его взгляд — черный огонь из-под нахмуренных бровей — прожигает меня как ледяной молоток. С каждым вздохом воздух вышибается, словно от жары в летнем салоне....
— Готова? Куда?
Откуда в нем только берутся эти силы?
— Ты хотела съездить в дом, Мари.
— Сейчас? Бадрид. Подожди. Постой. А как же твой брат? И… Я слышала вчера ваш разговор. Он сказал, что ты должен быть там, с ними, неотлучно. А дом… Дом ведь подождет. И если у тебя и правда есть время, наверное, лучше было бы тебе отдохнуть. Хоть немножко, Бадрид!
— Когда любить, как не на войне?
Он усмехается. Но только губами.
А глаза…
Не прикасается, но этими глазами обжигает каждый миллиметр моей кожи. Ласкает.
— Перестань, Мари. Едем. Есть свободная минутка, надо ее использовать. Завтра такой может и не быть.
* * *Горло перехватывет спазмом, когда переступаю ворота родного дома.
Прошло совсем немного времени, а будто целая жизнь.
И он кажется неживым. Запущенным и осиротевшим.
Особенно когда взметнувшийся ветер начинает гнать по саду опавшие листья.
Зачем я так хотела вернуться? Здесь больше нет ничего прежнего. И меня прежней нет.
Но для меня это было важно.
Наверное, только вот так. Встратившись со своими истоками, я смогу стать целой. Понять, кто я теперь. Осознать все, что произошло в каком-то диком сумбуре. Осмыслить.
— Пожалуйста, Бадрид. Я одна.
Мне надо. Мне это жизненно необходимо.
Его охрана останавливается у начала сада.
Бадрид явно недоволен. Не хочет меня отпускать.
Но все же кивает. Остается у входа.
А я вхожу в гостиную и замираю.
Снова будто вижу все, но только со стороны. Плачущую Алексу с разбитой отцом губой.
Теперь, без эмоций, без лихорадки, проживаю все заново.
Пальцы дрожат.
А я медленно иду дальше. В свою комнату. Туда, где так мечтала о своем будущем когда-то счастье. Где горела от стыда и страха, поняв, что влюбилась и моей любви сбыться не суждено.
Ложусь на свою постель, обхватывая подушку руками. Вдыхаю родной запах."
"И понемногу боль и страх последних дней отходят.
Родной дом словно шепчет мне о том, что надо идти вперед.
Мне хорошо. Впервые по-настоящему хорошо. Спокойно.
Я верю родным стенам. И миру, который наконец поселился в моей душе. Верю…
Или…
Мне не суждено. И с самого начала мы все были обречены на смерть и страдания, — проносится в голове, когда с оглушительным треском в стене лопают окна.
