В тесной спальне полыхает единственное ламповое пятно света, когда на пороге появляется мужчина с горящими глазами и вызывающим одурманивающим намеком. Я истерически хохочу в ужасе и страхе - за свою маму, маленького сынишку и самое дорогое будущее.
— Прямая, как всегда. Заяви я такое Тимуру и он тут же начнет доказывать мою неправоту и делать второго ребенка сейчас же. Иногда… Ой, Амир, стой!
Мы слишком поздно замечаем, что мой хулиган пробрался к переноске на стуле и теперь цепляется за нее, пытаясь заглянуть внутрь. Лейла быстро перехватывает его на руки, проверяя, не сдвинулась ли переноска, которая на самом деле в порядке, а потом со смехом чмокает, удивленного такой реакцией на свои действия, пельмешка в нос.
— Ах ты любопытный варвара! Хочешь посмотреть на ребеночка? Вот, смотри.
Она подносит Амира близко к спящей малышке и он тут же пользуется случаем цапнуть ту за нос, отчего Милька просыпается, издавая возмущенный рев.
— Амир, какой ты грубиян! — беру его у Ляли, чтобы она успокоила свою малышку. — Разве можно так? Смотри, Милька теперь плачет, ты сделал ей больно.
Пельмеш смотрит на меня, удивленный тем, что я ругаю его за такой незначительный, по его мнению, поступок, ведь он не уронил на пол пюрешку и даже не размазал ее по своим волосам, что выводит меня больше всего, заставляя его ругать, а потом тоже обиженно морщится и начинает плакать.
Наконец, Ляля достает бутылочку с водой и ее дочка затихает, жадно принимаясь пить, а через несколько секунд, как по волшебству, перестает плакать и Амир, уткнувшись лицом в мое плечо и вцепившись цепкими пальчиками обеих рук в мою блузку.
— Боже, вот уж точно никаких вторых детей не захочется после такого концерта, — говорит Ляля, слегка посмеиваясь.
К сожалению, Амир так и не отпускает меня, прочно устроившись на моих коленях и цепляясь за мою руку, чтобы ревниво отвести ее в сторону каждый раз, когда я протягиваю ее к Мильке, чтобы хотя бы потрепать за щечку или ножку, задорно торчащую из переноски, в которую Ляля снова уложила ту, пока готовит ей бутылочку.
— Какой ревнивый, ну просто прелесть! — умиляется моя кузина, глядя на пельмешка. — Ты мамин сынок, да, Амир?
Мамин.
Это слово снова бьет болезненно, потому что я так и не осмелилась сказать его вслух. До сих пор.
