Автор
Лондон, 1818 год — Джорджина Андерсен бросает редиску на таракана, случайно разбивая её в стене. Таракан испугался и прячется. Эта маленькая провокация отражается на Джорджеине как потеря части своей жизни — где-то из её бытия исчезает удовольствие от совместного существования с живыми существами....
– Вместо того, чтобы помогать… Надо бы принести холодную примочку для его глаз. Кстати, и тебе она не помешает.
– Ах, нет, Джорджи. Сейчас, когда ты в таком положении, отсюда меня и лошадью не оттащишь. Но если ты хочешь, чтобы я ушел поговорить наедине с этим подлецом, можно об этом попросить."
"– Я ничего такого не имела в виду, – возразила она с негодованием. – Мне совершенно не о чем с ним разговаривать. – Она повернулась к Джеймсу: – Нечего тебе сказать… Кроме того, что сегодня вечером твое поведение было не просто скверным, а отвратительным.
– Как хорошо, что пощадила меня, Джорджи, и ничего не сказала, – произнес он, наконец.
Она смотрела на него с минуту и спросила его уже совсем серьезно:
– Что ты здесь делаешь, Джеймс?
– Ты забыла попрощаться, милая, и я решил исправить этот твой промах.
Так вот почему он взбесился! Он почувствовал себя оскорбленным! И, мелочно мстя ей, он разрушил ее репутацию и даже ее чувства к нему! Ну что ж, она признательна ему за откровенность. Подумать только, она все время страдала из-за того, что никогда его больше не увидит… Но больше она никогда и не хотела бы его видеть.
– Ах, да! Это ведь было так легкомысленно с моей стороны, – сказала она нарочито сладким тоном, поднимаясь на ноги. – И это та-а-ак легко исправить. Прощайте, капитан Мэлори! – Джорджина прошла мимо него и у выхода столкнулась с братьями, которые смотрели на нее и слышали каждое ее слово. Как она могла забыть о том, что они здесь?
ГЛАВА XXXIII
– Итак, теперь совершенно ясно, что вы знакомы.
– Что значат твои намеки, Уоррен? Я провела пять недель на его корабле в качестве мальчика-слуги, как он благоразумно проинформировал вас.
– И в его постели?
– О, наконец-то мы перешли к допросу?
Бровь Джорджины резко поднялась. Подобное выражение чувств входило в привычку Джеймса. Женщина не сознавала, что даже королевское местоимение «мы» было присуще именно его манере изъясняться. Сарказмом в споре она совсем не владела, и в этом случае тоже подражала мастеру.
