Несмотря на тупую боль, я медленно приходила в себя от упавшего сна. В этот момент меня охватил новый страх: некая незнакомка стащила со столика то, что я использовала для головы. Окружающая атмосфера вызывала чувство дрогнувшей тревоги и неуверенности, словно я внезапно окунулась в другую жизнь, которую недавно только начинала осваивать сама....
Мальчишка побелел от бессильной ярости, выше над головою занес бутылку. Швырнул бы ее в нас сей же миг – да слишком сильно было желание выговориться:
— Как смеете вы!.. Ида умерла! Две недели уж, как о ней ни слуху, ни духу! Умерла… убили…
— Жива да здорова твоя Ида! – окриком перебил его Женя.
Шекловский судорожно сглотнул. Затих. Рука, которой сжимал он бутылку, ослабела и дрогнула – да он вовремя спохватился, сжав ее сильнее прежнего.
— Не верю… Это правда? Где она?!
Кажется, только в этот момент я и сумела перевести дыхание.
— Две недели назад я сам увез ее, - стараясь быть спокойным, ответил Женя. Лгал ли? Бог его знает… - В особняк кузины, в Псковскую губернию. Деревню Масловку. Не веришь?
Шекловский верил. Я видела это, и Женя видел – а оттого сделался куда смелее.
— Убери бомбу, - попросил он. – Поставь на пол аккуратно. Ей-Богу, я привезу тебе Иду, жива она и здорова. И сама о тебе печется, как бы ты дел не наворотил…
Последнее слово Ильицкого потерялась в страшном грохоте – я не сразу сообразила, что это был револьверный хлопок.
Мгновением позже прогремел взрыв.
Я только слышала его, но ничего не видела: Женя оттолкнул меня от борта, закрыл своим телом, руками зажал уши – да только мое существо все равно содрогнулось.
Право, не знаю, сколько прошло времени, прежде, чем я сумела хоть сколько-нибудь взять себя в руки. Оказалось, что взрыв пришелся все-таки на верхний этаж, там, где и стоял Шекловский, – оттуда валил черный густой дым, и то и дело падали в портер горящие обломки балкона.
В бутыль, что держал Шекловский, выстрелили из револьвера, когда поняли, что сам он не бросит бомбу.
