Несмотря на тупую боль, я медленно приходила в себя от упавшего сна. В этот момент меня охватил новый страх: некая незнакомка стащила со столика то, что я использовала для головы. Окружающая атмосфера вызывала чувство дрогнувшей тревоги и неуверенности, словно я внезапно окунулась в другую жизнь, которую недавно только начинала осваивать сама....
Совсем еще не старые и ни черта, кроме как мутить воду да делать бомбы, не умеющие. И они обязательно найдут себе последователей здесь – среди тех, кто на их мемуарах вырос! Как вы думаете, Степан Егорович, за кем тогда будет сила? За нами – или за ними?! - он неопределенно мотнул головой куда-то за окно.
Кошкин ничего не ответил, смутился. А Владимир Александрович как-то невесело хмыкнул:
— Ежели сила за ними, то, выходит, и Россия уже они. А не мы. И стоит ли нам вмешиваться в дела их России?
Ильицкий метнул в него бешеный взгляд:
— Россия не будет их.
Владимир снова хмыкнул, еще менее весело, и дружески потрепал Ильицкого за плечо.
— Пойдем, Вальдемар, пойдем… - тянула его за рукав супруга. - Эллочка, поторопись! Поздно уже, а нам еще до Итальянской добираться… Благодарствуем, Лидия Гавриловна, за угощение.
Долли, взволнованная столь радикальными речами, теперь настойчиво подталкивала супруга к выходу, сама накинула на плечи узорчатую розовую ротонду, сконфуженно попрощалась и с удовольствием вышла вон.
* * *Не стал задерживаться на вторую чашку чаю и Степан Егорович, вскоре отбыв за остальными. Да и мне в этот раз отчего-то было неловко оставаться с мужем с глазу на глаз… Не дожидаясь Кати, я сама взялась собирать на поднос пустые чайные чашки. А мысли были лишь об одном. Право, я всяким уже видела Женю и полагала, что удивить он меня не сможет, но…"
"— Позволь, ты серьезно это? – с чайной парой руках я повернулась к нему, не донеся ее до стола.
И по лицу его увидела – в самом деле.
— Ты знаешь, сколько лет было Ксении Хаткевич? – спросил он.
Подошел, прожигая меня черными глазами. И сам ответил:
— Двадцать один год. Немногим больше, чем тебе. У нее осталось двое маленьких детей – детей, у которых больше нет матери. Была – и нет.
Я смутилась, попыталась снова заняться посудой, чтобы уйти от разговора, но Ильицкий не дал отвести мне взгляд – поднял мое лицо за подбородок и заставил смотреть ему в глаза.
— И можешь ли ты хоть на долю мгновения представить, что чувствует сейчас ее муж? – Я слабо качнула головой. – А что стану чувствовать я, если потеряю тебя? Почему ты никогда не слушаешь меня? Хочешь, чтобы я запер тебя дома? Увез в глухую деревню? Я сделаю это, клянусь.
Я аккуратно поставила чашку на стол и отвела его руку. А после качнулась к нему – обняла и уткнулась лицом в напряженную, одеревеневшую шею.
