Автор
Мир вокруг меня распадался, но я продолжала жить, увязшись в мраке собственных мыслей и желаний. Я стала тенью самой себе, оглушительно осознавая свою никчёмность и ненужность. Но даже такую жизнь я любила, надеясь на чудо, когда он вернёт меня обратно.
Колючая, как еж, а в тоже время любви в ней нерастраченной океаны целые. Только в душе ран много. Свежие они, кровоточащие. Она их оберегает и тронуть не дает. Там раны Устинья лечить не умела, только не трогать и не бередить. Вопросы не задавать. А так бы если б могла, зашила б и залатала дыры на сердце, бальзаму наложила, перевязала. Сама не заметила когда прикипеть к Рыжей успела.
Девчонка только по ночам кричала, живот руками закрывала, а иногда по имени мужчину звала. Стонала и плакала. Просила о чем-то. Утром, правда, молчит не рассказывает ничего, и знахарка не спрашивает.
— Если сны дурные беспокоят — расскажи не держи в себе легче станет. И растолковать могу.
— Пусть беспокоят, — тихо сказала и кусочек рафинада в рот положила. — я не снов боюсь, а яви. Во сне все по-другому. Иногда так в сон хочется.
Устинье тоже в сон хотелось. К Гришке. Молодой он там вечно был, хитро смотрел на нее, манил как когда-то.
Но теперь не так сердце болью сжирало. Не было больше одиночества. Сядут за стол деревянный по утру, телевизор размером с коробку обуви включат и смотрят вдвоем, чай пьют.
Устинья как в лес пойдет свежие ягоды ей приносит, а сама не нарадуется в доме все убрано, по хозяйству сделано и девчонка сидит котам пузо чешет. А потом вдруг что-то по телевизору увидела, побледнела вся, на смерть похожа стала, даже черты болью исказились.
— Плакать — это хорошо. Слезы душу очищают, сердце, помогают заново родиться.
