Автор
Вечер уже погружался в сумрак, как и осенний вечер. Небо скрывалось за тучами, оставляя лишь миги света от фонарей, мерцавших на каждом шагу. В такую пасмурную ночь все казалось подернутым легкой грустью, и казалось неважно, что уже начало девять вечера. Только белые шары на высоких опорах всё ещё ярко сверкали в непроглядной темноте....
Нельзя же жалеть того, кого ненавидишь?
Просто… он-то знал своих одноклассников, знал, какую у них могут устраивать травлю… И это отнюдь не то же самое, что из спортивного интереса доводить пошлыми шуточками занудную училку-истеричку.
Это будет настоящая жесть. Издевательства высшей пробы. Над бедной дурой будут с азартом, всем скопом ежедневно измываться, методично ломать ей психику, унижать, сживать со свету.
Хотел он этого? Совсем нет. Ему просто надо одно: чтобы её не было в их классе.
И ведь сколько в городе ещё есть престижных гимназий и лицеев, если уж отец так печётся о своём новом амплуа заботливого папочки.
"Максим всё-таки не удержался — превозмогая себя, сунулся к ней. Его отец слушать, понятно, не станет. Но, может, хоть её послушает.
Она, сидя в кресле, читала книгу, просвещалась. Так увлеклась, что даже не услышала, как вошёл Максим. А увидела его в дверях — заметно вздрогнула, даже книжку из рук выронила.
Он лишь ухмыльнулся — хорошее начало.
Не спрашивая, прихватил стул и приставил к её креслу вплотную. Уселся сам задом наперёд, сложив руки на спинку стула, мазнул взглядом по книге, прочитав на обложке: Стефан Цвейг, затем вперился в неё изучающим взглядом.
Она ещё больше занервничала, опустила глаза на колени. Боится? Ну и отлично. Ему это только на руку. Лучше уж он её сейчас как следует запугает, чем эта дура познает на своей шкуре все прелести их травли «в лучших традициях».
— Что, раскрутила папашу? Прибарахлилась, смотрю… — начал он, беззастенчиво разглядывая её.
Положа руку на сердце, отметил вдруг он, не такая уж она, оказывается, и дурнушка. А если уж совсем честно, то очень даже ничего… Губы такие… Верхняя — чувственно изогнутая, нижняя — соблазнительно припухшая. Да, губы зачётные. Однако какого чёрта? Плевать на её губы и всё прочее, одёрнул он себя.
Она взмахнула длинными ресницами и уставилась на него в полнейшем изумлении:
— Почему ты так говоришь? Я ничего не просила.
— Угу, невиноватая я, он сам пришёл, — хмыкнул Максим.
— Но это правда!
— Конечно! Папа же у нас — добрый самаритянин, обожает делать подарки бедным сироткам. Миленькая, кстати, маечка, — он нагло уставился на девичью грудь, самодовольно подмечая про себя, как порозовели её щёки. — Были б ещё формы… у тебя какой размер? Первый? Нулевой? У, как мы засмущались… Ещё скажи, что ты до сих пор девочка.
