Автор
Вечер уже погружался в сумрак, как и осенний вечер. Небо скрывалось за тучами, оставляя лишь миги света от фонарей, мерцавших на каждом шагу. В такую пасмурную ночь все казалось подернутым легкой грустью, и казалось неважно, что уже начало девять вечера. Только белые шары на высоких опорах всё ещё ярко сверкали в непроглядной темноте....
Теперь уж она густо покраснела, обхватила себя руками и потупила взгляд, но затем тихо промолвила:
— Это не твоё дело.
— Да, — вздохнул он, — тут ты права. Мне абсолютно пофиг, девочка ты или не девочка. И можешь не зажиматься. Было бы что там прятать. И было бы на что смотреть. Плоскодонки меня не интересуют, так что расслабься.
Здесь уж он кривил душой, и намеренно. Грудь у неё была вполне: небольшая, но аккуратная и упругая, как раз в его вкусе, но ей знать об этом не стоило.
Руки она не убрала, но голову вскинула.
— За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе плохого сделала?
— Ты? Мне? Плохого? Ты себя-то послушай. — Он вместе со стулом наклонился вперёд. Она инстинктивно вжалась в спинку кресла. — Ты кто такая? Дура. Что ты мне, в принципе, можешь сделать? А я вот могу очень легко жизнь твою жалкую превратить в кромешный ад. Ты ещё горько пожалеешь, что выползла из своего Задрищево, что растрезвонила всем про папочку-губернатора.
В глазах у неё стояли слёзы, отчего синева казалась ещё более яркой, насыщенной, даже какой-то пронзительной.
«Будем надеяться, что у неё хватит ума отговорить отца», — сказал он себе.
* * *На следующий день, сразу после уроков, Максим поехал к Ренату Мансурову.
— Максим! Ты куда? Ты разве домой не едешь? — окликнул его Тёма, когда тот прошёл мимо отцовского Кадиллака, поджидавшего братьев у ворот гимназии. — Ну ты к семи-то вернёшься? Отец просил…
— Отвали, малой, — отмахнулся от него Максим и направился к серебристому Таурусу Мансуровых.
