Автор
В зимних сумерках 1831 года Англии, Иззи не может проснуться ни на минуту больше. Ее сон — затаенная страсть к теплу и огню, словно ледок в море тревоги. На этом сне жара распространяется от колена до бедра, словно кровь, проникает глубже обычного доверия. Этот мрак — не просто проблеск воспоминаний, а огненный пут, ведущий к самому себе....
Возможно ли это? Она попыталась придумать, почему невозможно, но в своей невинности никогда ничего не знала о таких вещах, и осознание этого невежества разрезало последнюю нить ее уверенности. Она вскинула на него глаза, изумленная такой вероятностью.
— Неужели это правда? Ты уверен? — прошептала она. Этот жалобный вопрос, как молоток, разбил лед в душе Джулиана. Конечно, Иззи была бы несчастна из-за жизни, которую они создали, из-за ребенка, зачатого на руинах его чести и ее невинности.
Взгляд, полный боли, заставил его осознать острее, чем когда-либо, что единственный выход для него — это настоять на этом браке, защищать и обеспечивать ее.
— Ты, правда, не знала, да? — Он закрыл глаза, услышав ее горестный всхлип. Когда он открыл их, она отвернулась от него к перилам, привалившись к ним. Теперь она в западне окончательно и бесповоротно, и он чувствовал себя худшим из браконьеров.
Это все его вина, от начала и до конца. От той первой пьяной ошибки и до этого последнего унижения он только и делал, что систематически разрушал ее жизнь и крал ее мечты.
Ему хотелось успокоить ее, но это было выше его сил.
— Иди наверх и приготовься, если хочешь. Мы поженимся через час. Желает того мой отец или нет. — Он бросил эти слова через плечо, оставив ее дрожащей, уцепившейся за стойки перил, как за прутья клетки.
Иззи стояла, прижавшись лбом к гладкому отполированному дереву, словно оно могло успокоить ее мятущуюся душу.
О да, она очень прочно связана, связана собственным чувством справедливости и чести. Ибо она никогда не сможет обречь своего ребенка на жизнь с клеймом бастарда. Ее игра в падшую женщину была не чем иным, как рисовкой, игрой, которой она забавлялась, уверенная, что к серьезным последствиям это не приведет.
Но произвести на свет малыша, ребенка, который имеет право на блестящие привилегии и богатство, и лишить его этого из-за собственной слабости духа, даже если этот дух и увянет перед лицом равнодушия там, где должна быть любовь, — такого даже она не может совершить. Понимая, что обрекает себя на ту самую судьбу, против которой боролась, Иззи поднялась и пошла в свою комнату, готовиться к бракосочетанию.
