Автор
В зимних сумерках 1831 года Англии, Иззи не может проснуться ни на минуту больше. Ее сон — затаенная страсть к теплу и огню, словно ледок в море тревоги. На этом сне жара распространяется от колена до бедра, словно кровь, проникает глубже обычного доверия. Этот мрак — не просто проблеск воспоминаний, а огненный пут, ведущий к самому себе....
— Они нашли его, — прошипел отец. — Когда старого герцога, моего отца, сбросила лошадь, и думали, что он не выживет, я послал за Мандельфредом. Сам декан пошел к нему в комнату, чтобы привести его, и нашел его с… с любовником!
Слова звенели в мозгу Джулиана, он был ошеломлен. Мэнни? Конечно, о таких вещах слышишь, но чтобы родной брат…
— Это было незадолго до его смерти. — Печальный инцидент, молодой человек, несомненно, раздавлен отцовским неодобрением… — Он, должно быть, сломался. — Невероятная мысль начала проступать в мозгу Джулиана.
— Я не мог этого терпеть, — ответил отец. — Даже он это понимал, хоть и был грязным извращенцем. Он позаботился об этом. Это было единственным приемлемым решением. Извращенец не может быть герцогом Дарингемом.
Джулиан не мог дышать. Воздух застрял где-то в горле, отказываясь наполнять легкие.
Его мозг боролся с этим, восставал против того, что сердце уже знало. Джулиан отшвырнул отца прочь, хотя сознание силилось убежать от правды. Он судорожно скорчился и прижался лбом к прохладному дереву панелей. Голова его отчаянно перекатывалась из стороны в сторону, отказываясь слушать отцовский голос, рассказывающий правду в извращенных, горьких подробностях.
— Я заставил его взять винтовку. Пистолет вызвал бы подозрения. Самоубийство в семье было бы почти так же ужасно, как и извращение.
Отец схватил Джулиана, повернул к себе и зашипел в лицо:
— Вот что, по моему убеждению, означает быть герцогом Дарингемом. Пожертвовать даже своим наследником, если необходимо.
Джулиан вырвался из отцовской хватки. Его била дрожь. Тошнота и ярость бурлили в нем; к ним примешивались чувства скорби и потери.
Уход Мэнни глубоко ранил его, но предательство отца опалило душу. И все это ради того, чтобы не запятнать свой драгоценный титул позором и скандалом.
Джулиан представил себя на месте Мэнни. Мэнни никогда не бунтовал так, как Джулиан. Он хотел быть маркизом, а со временем и герцогом. Он любил эту землю и людей, любил славную историю семьи, родовое имя.
Джулиан, как сейчас, слышал его воодушевленный голос: «Послушай, Эппи, послушай это.
