Автор
В зимних сумерках 1831 года Англии, Иззи не может проснуться ни на минуту больше. Ее сон — затаенная страсть к теплу и огню, словно ледок в море тревоги. На этом сне жара распространяется от колена до бедра, словно кровь, проникает глубже обычного доверия. Этот мрак — не просто проблеск воспоминаний, а огненный пут, ведущий к самому себе....
Леди Колуэлл привлекала к себе образованных людей, ибо никто из них не страдал глупостью, хотя все были неизменно добры к тем, кто менее умен, чем они. Когда семья находилась дома, гостиные были полны рьяных поклонников и остроумных барышень. Иззи находила все это совершенно восхитительным.
Потом наступали утомительные вечера.
Она старалась полюбить оперу, как ее мама. Но с трудом могла расслышать музыку из-за громких разговоров толпы, к тому же в театре было так душно, что приходилось бороться со сном.
Она обожала танцевать, поэтому балы были вполне терпимы, а вот разговоры на балах оставляли желать лучшего.
Две старшие красавицы, Мег и Кэти, сейчас сетовали на необходимость присутствовать на обеде в одной семье с набором одинаковых сыновей.
— Это все равно, что находиться среди зеркал. Невозможно сказать, с тем ли лордом Стаффордом ты разговариваешь сейчас, что и минуту назад.
Кэти рассмеялась и добавила:
— Тебя бы это не волновало, будь они симпатичными.
— Меня бы не волновало, будь у них хотя бы одна отличительная черта, но они совершенно лишены индивидуальности. Как поднявшееся тесто. Ткни его, и оно тут же осядет.
Кристина, тоненькая девушка, подалась вперед, чтобы добродушно подколоть свою более фигуристую сестру.
— Ты сравниваешь всех с какой-нибудь едой. На прошлой неделе ты говорила о мистере Лесли как о «хорошо прожаренном куске мяса».
Мег слегка покраснела, бросив встревоженный взгляд на мать, но ей не стоило беспокоиться. Ее отнюдь не подобающая леди оценка телосложения молодого человека была полностью подтверждена всеми за столом, включая леди Гринли и Иззи.
— Впредь не отпускай подобных замечаний, — предупредила ее мать. — Мне бы не хотелось, чтобы кто-то счел моих детей неуважительными. Вы все ужасные проказницы, но это наша страшная семейная тайна.
Улыбаясь, Иззи гадала, что случилось бы, если бы мужчины света узнали, что их разбирают по косточкам.
— Ты выглядишь довольной, Иззи. Только не говори, что ждешь, не дождешься, когда услышишь объединенные дифирамбы от всего контингента Стаффордов, — поддразнила ее Грейс, которая сидела через один стул от Абигайль. — Ни один из них толком не может двух слов связать, и все же ты умудряешься слушать часами. Как ты это выносишь?
О Боже. Еще поэзия? Иззи не подумала об этом. Улыбка ее исчезла, стертая растерянностью.
