Автор
В дремучих лесах неожиданно открывается портал в некогда забытую эпоху, где каждое звено цепи привязано к судьбе целой планеты. Номер 19 — это история о связи между настоящим и прошлым, когда отступление неизбежно становится единственным решением.
По закону жанра он должен был бы натолкнуться на свору собак, или высокую стену, или горящий грузовик и, преодолев все препятствия, в кувырке, на последнем издыхании схватить преступника.
Вот только пробегая через обыкновенный серый дворик, с покачивающимися догнивающими старыми тополями, несущийся едва быстрее черепахи, насквозь промокший и без пистолета в руке, герой этого боевика выглядит комично.
Ноги ускоряются, растаптывают хлябь, сворачивает за угол, забегают в подъезд.
Любопытное наблюдение, Глеб не устал.
В других обстоятельствах он уже запыхался бы. Пробежать без остановки такое расстояние, тем более в таком темпе. Это подвиг. Частое курение и отсутствие хоть каких-нибудь тренировок дают о себе знать.
Но.
Сейчас его дыхание ровное, нос вдыхает, рот ритмично выдыхает.
Ужасные картинки всплывают в воображении. Его друг, лежащий в луже собственной крови, и Лилия, в чепчике и переднике из больницы, стоит и смеется над бездыханным телом.
Рука тянется к кнопке лифта.
Глеб на бегу нажимает на вызов, сворачивает на лестницу и перескакивает ступеньку. Нужно будет позвонить, пусть наконец починят проклятую коробку на тросах.
Глеб представляет, как Лилия кричит, что она Наполеон, и бросается на задремавшего Владимира.
Ботинки гремят. Теряют налипшую грязь.
Стеклянный взгляд отыскивает цифры с номером этажа на стене.
Быстрее!
Быстрее!
Внутренний голос подгоняет, и тело послушно ускоряется для последнего рывка.
Всего пару движений на пролет. Рука хватает поручень, ноги пружинят, лестница проносится снизу.
«Дилинь-дилинь».
Палец без остановки давит на звонок. Колокольчик отзывается в такт равномерному дыханию полицейского.
Никто не открывает.
Глеб стучит, колотит в дверь и продолжает жать на звонок.
«Дилинь-дилинь».
Никого.
Он с размаху бьет ногой в косяк.
Смотрит на соседнюю дверь. За ней слышатся шорох и пластмассовый звук закрывающейся крышечки глазка.
Хотя что там знать. Очевидно.
Как там говорила эта чокнутая?
Лесная десять?
Пятнадцать?
– Лесная пятнадцать, – говорит он вслух и выбегает из подъезда.
* * *– Дядя Вова, ты сегодня грустный. Тебя кто-то обидел?
Майя смотрит и не может прочитать по настроению Владимира, что он уже распрощался со всеми. Что его тело сейчас лишь инструмент. Что внутри ничего не осталось.
