В летнее сердце Лекады, в зале магистрата, весело светится Ти Сатоцци. Он приглашает женщину на танцы - уважаемую вдову и генерала, что вызывает интерес к их знакомству. Темное прошлое Середины остается недосказанным, пока она не решится открыть оно светло.
— Да уж, надо что-то делать со спиной, — согласился он. — Мне вас, девчонок, еще не раз на руках таскать придется.
Потом отобрал Лу у меня. У него она сразу затихла, успокоилась.
— Как ты это делаешь?
— Магия, — довольно улыбнулся. — Ты ложись, Джу, поспи еще часок, а то скоро вставать. Я все равно уже не усну.
Так удивительно и так хорошо это было."
"Я не хотела ложиться, ходила за ним, заглядывала через плечо. Потом поняла, что слабость все-таки берет верх. Ушла в кровать. Лежала и смотрела, как Итан сидит в кресле, покачивая маленькую дочку на руках, тихо, едва слышно, поет ей колыбельную.
* * *Не могу сказать, что с этого дня все нашей жизни было так легко и замечательно. По-разному было. Но прожитые годы, все же, научили нас ценить друг друга, быть терпимее, находить компромиссы. Да, спорить иногда, как же без этого. Но вместе нам все равно было лучше, чем друг без друга. Удивительно хорошо было вместе.
Гатенрик, потом…
Между прочим, нам очень повезло с нянькой. Она сразу понравилась мне и Итану, и Лу она понравилась тоже.
Я боялась дороги, но дорога, как раз далась довольно легко. Первые несколько дней я вообще постоянно спала, мне только приносили Лу покормить. Такая слабость вдруг навалилась — роды, нервы, все это. Потом я немного пришла в себя.
Гатенрик оказался той еще дырой — холодный, неустроенный, постоянно дожди. Мы прожили там три года. Но это были счастливые годы моей жизни.
Спустя два года к Итану приезжал человек из Альденаера, предлагал вернуться в столицу. Ко двору. Пока еще без приказа, просто предлагал. Итан отказался, ему было хорошо и здесь, где мы всегда рядом. Он сказал, что наигрался в карьеру и давно всем и все доказал, уже не важно. Совершенно искренне.
Потом, еще через год, пришел уже приказ. Итана отправляли на войну, в Олиндар, и отказаться теперь уже он не мог.
