Без грубостей, конечно, но и без сантиментов. Сказано — всё, значит, всё! Получил ответ, поклонись и проваливай. А то, что ты, дескать, не совсем это хотел спросить и жуть как нуждаешься в уточнениях, так это не наша головная боль, иди к себе на хату репу чесать, не приставай к честным людям.
Разумеется, было много недовольных:
— Жратвы-то небось корзинами да мешками уволок, а на предсказания поскупился. Обчество не уважил. Мог бы и пообстоятельнее разъяснить, коли мы чё не поняли…
— Это за огурцы, да картошку, да холодца плошку, за мятые грушки да чёрствые плюшки, за бутыль молока да четыре бурака и шматок сала — вам гаданий мало?!
— Курёнка забыл, — тут же поправила какая-то дотошная критикесса из народа.
Мой денщик сдвинул брови, отмечая себе бдительную бабёнку, но в споры не полез, просто оповестил:
— На сегодня мы квиты. Доведётся вдругорядь добротой вашей воспользоваться, тогда и потолкует…
— А вон дитёнку Аксиньиному он, поди, задарма пропажу указал!
— Машка, да уймись… — попросил староста.
— А чего? А пущай по справедливости! Волочи сюда детей, бабы, через них всю правду как есть выведаем! — не желая униматься, продолжила та.
Я устало поднял на неё взгляд и мельком отметил:
— У вас дети не от мужа.
Бабы ахнули и мигом оттащили назад вытолкнутых было ребятишек. Выведывать о себе ВСЮ правду, да ещё прилюдно на кругу, больше непроходимых дур не было. Люди крестили лбы, задумчиво качали головами и расходились не спеша, о чём-то перешёптываясь друг с другом. Разве что тот же староста, видимо надеясь на льготы по высоте положения, подкатился к нам ещё разок:
— Вы ужо простите Марию нашу, её в девичестве осиною по бошке-то звездануло, от она ко всем и домогается. Так я тут спросить хотел об…
Прохор закрыл меня спиной и посмотрел мужику в глаза, тот опустил взгляд и отвалил.
Слава тебе господи, ещё хоть пять минуточек такого адского напряжения, и я бы просто брякнулся, где стоял. Не то чтоб отвечать было так уж сложно, сами видели, о чём меня спрашивали, но сам факт изображения из себя живого мессии утомлял невероятно…
— Ох и лихой народец пошёл, а? — с весёлым возмущением обернулся геройский станичник, по-отечески обнимая меня за плечи. — Ну а теперича пора нам бодрым шагом и к самому генералу!
— Не пойду, — жалобно пискнул я.
— Никак нельзя, ваше благородие, ить не чужой человек, а родной дядюшка ждёт. Уже дважды нарочного присылал, волнуется, переживает, так что волей-неволей, а надо идти.
