Ты тратишь все время и силы на то, чтобы улучшить ситуацию, а вместе с тем разрушаешься сам. Ты даже не осознаешь, как выглядишь, насколько ухудшился твой внешний вид, потому что смотришь в другую сторону.
Это не оправдание, а лишь попытка ответить на вопрос, как я оказалась возле твоей койки. Ты лежала с перевязанным сломанным запястьем, потому что доктора слишком сильно надавливали, пытаясь остановить кровотечение, со сломанными ребрами от сердечно-легочной реанимации, которую начали, когда остановилось сердце.
Я привыкла слышать, что у тебя сломалась кость, что нужна операция или гипс. Но сегодня я совершенно не ожидала услышать из уст врач слова «кровопотеря», «причинение себе вреда», «суицид».
Как может шестилетняя девочка желать себе смерти? Неужели это единственный способ заставить меня сесть рядом и заметить тебя? Потому что да, теперь все мое внимание было приковано к тебе.
Не говоря уже о парализующем все тело чувстве сожаления.
Все это время, Уиллоу, я хотела, чтобы ты увидела, насколько важна для меня, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить тебе лучшую жизнь… а ты не хотела этой жизни.
— Не верю! — горячо проговорила я, хотя ты спала, находясь под лекарствами на оставшуюся ночь. — Не верю, что ты хотела умереть.
Я провела ладонью по твоей руке, пока пальцы не коснулись бинта, повязанного поверх глубоких порезов на запястьях.
— Я люблю тебя, — сказала я, и мой голос задрожал от слез. — Я так сильно тебя люблю, что даже не знаю, кем я была бы без тебя. И пусть на это потребуется вся моя жизнь, я докажу тебе, почему твоя все изменила.
Я выиграю этот иск, а на полученные деньги отвезу тебя посмотреть Паралимпийские игры. Куплю тебе спортивное инвалидное кресло, собаку-поводыря. Мы перелетим полмира, и я познакомлю тебя с людьми, которые, как и ты, пошли наперекор всему, чтобы стать кем-то большим, чем ожидали остальные. Я покажу тебе, что быть другим — это не смертный приговор, а призыв к действию. Да, у тебя будут новые переломы, но не с костями, а с границами.
Твои пальцы дернулись в моей ладони, затрепетали веки, когда ты открыла глаза.
— Привет, мамочка, — промурлыкала ты.
— Ох, Уиллоу! — произнесла я, срываясь на рыдания. — Ты нас до ужаса напугала!
Я поднесла твою здоровую руку к губам и поцеловала ладонь, словно сладость, которая могла растаять.
— Нет, — прошептала я. — Это ты прости.
Шон пошевелился на кресле, в котором спал в углу палаты.
