Он спрашивал о Грейс, но никто не знал, где она, а потом уже мать сказала ему, что у старшей дочери разболелась голова, и он ответил, что ему печально это слышать.
А еще Колин просил передать, что ему очень дороги письма Грейс.
Именно тогда Грейс и решила, что писать больше не будет.
Тем же утром Колин нанес им визит, но Грейс даже не вышла из своей комнаты. Заглянув к ней, Лили сообщила, что Колин везет ее на прогулку в парк. Не желает ли и она к ним присоединиться?
Грейс, испытывающая одновременно и любовь, и гнев, и мучение, мотнула головой.
– Я занимаюсь живописью, – ответила она. – Ты же знаешь, я делаю это каждое утро.
– Неужели ты не хочешь увидеться с ним после всех твоих писем? – удивилась Лили. – Я думала, тебе не терпится поприветствовать его. Ты знаешь, Колин стал еще привлекательнее, уж поверь мне. Вчера он был такой забавный, когда немного перебрал с шампанским. Я его непременно подразню насчет этого.
А уже вечером, после ужина (Грейс поела у себя в комнате), к ней зашла мать и, приобняв, спросила:
– Девочка моя, ты уверена, что не хочешь поздороваться с Колином? Мне кажется, его это приводит в некоторое замешательство, принимая во внимание все те письма, что ты ему написала. Завтра утром он опять к нам приедет.
– Но ведь он влюблен в Лили, разве не так?
Герцогиня открыла было рот… и закрыла снова.
– Разве не так? – уже жестче повторила Грейс.
Она видела, как это происходило. И знала наверняка.
– Я думаю, Колин просто открыл для себя присущее Лили очарование, – ответила наконец мать. – Но это не значит, что он не обнаружит того же и в тебе.
Грейс округлила глаза.
– Мама, да рядом с Лили я все равно что невидимка! Ты же знаешь это!
– Тут я с тобой не согласна, – возразила леди Ашбрук.
Но Грейс понимала, что в оценке собственных детей материнское мнение не может быть объективным.
Герцогиня вновь обняла ее.
– Грейс, милая, ты действительно чудесная леди, и тот, кто не замечает этого, не достоин поцеловать даже край твоего платья.
Ну конечно… Матери всегда говорят что-то подобное.
Грейс удалось избежать встречи с Колином в течение его короткого трехдневного отпуска, а уже в среду, когда отец поинтересовался, не нужно ли переслать в Адмиралтейство ее очередное письмо, она совершенно спокойно ответила, что больше не будет писать.
Ее отец то и дело напоминал, что он всего лишь старый заскорузлый пират со шрамом поперек горла и татуировкой под глазом.