В темном зале судебной медицины, скучающие медики внимательно осматривают мертвое тело. Обнюхивая воздух, они заметили непростительную деталь - прижатый к серому платью белокурой руки, шевелящейся в смерти. Этот странный сюжет начинается один днем и одной ночью, оставляя за собой легкий холодок недоверия....
Пожалуй, только Маню он воспринимал целиком и полностью, не деля на слова и поступки, и не знал, что с ней – с ними обоими! – будет дальше. Даже предположить не мог!.. Она не давала ему такой возможности, хотя вовсе не окружала себя ореолом таинственности и Иду Рубинштейн никогда не изображала.
Пожалуй, если б не Маня и ее неуемная и очень земная любовь к нему, ему пришлось бы худо. Он увяз бы в своей ненормальности, канул бы в нее, погиб – бездна всегда притягательна, и Алекс чувствовал ее огромность и смертельную прелесть очень близко, у самой границы сознания.
Иногда он осмеливался туда заглянуть лишь краем глаза, и тогда у него получались самые лучшие, блестящие тексты, но вернуться назад было трудно, с каждым разом все труднее, и один он бы не справился. Особенно худо становилось, когда все сбывалось. Он как будто заболевал, голова начинала гореть, и тогда он не мог собраться с духом, чтобы додумать самую пустячную мысль, доделать до конца самое простое дело. Маня вытаскивала его из всех завихрений, сумрачных состояний, осторожно уводила от края, и он приходил в себя, каждый раз заново начиная жизнь.
А вчера он ничего не почувствовал, несмотря на то что в двух шагах от него убивали человека. Может быть, убили не сразу, пришлось ударить несколько раз, а он все не умирал! Алекс точно знал, что его ударили по голове, а не задушили или пристрелили, как будто видел это собственными глазами.
Он не вышел вместе с Маней в подъезд, когда соседи подняли шум, потому что, как только Маня открыла дверь и на лестнице заголосили, он уже точно знал, кого убили и, главное, как.
Он не стал разговаривать с человеком, похожим на дерматиновую папку на «молнии», потому что всерьез боялся сказать лишнее, пришлось бы объяснять, откуда ему так много известно, а объяснять было нечего. Он не мог ничего объяснить.
Он не мог работать, потому что думал только об убийстве, об уродстве и беспощадности смерти, а Маня уехала и оставила его одного в этих мыслях, у самой границы сознания.
Алекс оперся обеими руками о книжный шкаф и лбом несколько раз легонько постучал в книги.
– Открылась бездна, – громко сказал он, – звезд полна. Звездам числа нет, бездне дна.
Поднял голову и стал смотреть в потолок. Высоко-высоко над ним висела молочная люстра на бронзовых цепях, с одного боку облизанная отраженным солнечным светом, и казалось, что второго бока у люстры нет.
