28 апреля 1943 года. Немцы готовились к новой контратаке. В дождливую погоду их бронированные танки и роты бросились вперед, прятавшись за лесами и полями. Кровь билась в жилах солдат, когда они взрывали глинобитные укрепления и поддавляли обледеневших советских пехотинцев из танковых бригад. Абверсские разведчики уже спрятались за деревьями, наблюдая за ходом сражения....
— Тормози, командир, расшибемся! — голосил из кузова Пустовой.
Алексей давил на тормоз, но машина не слушалась. Из капота валил густой паровозный дым. Капитан вцепился в баранку, которая вырывалась из рук, била по пальцам. Полуторка врезалась в пригорок. Ее кузов вздыбился, едва не оторвался от кабины.
Пустовой уже кувыркался среди кочек. Он почти не пострадал, мигом сориентировался, запрыгал к машине, распахнул дверцу.
Радужные круги носились перед глазами Алексея. Он не мог продохнуть. Боль под ребрами впечатляла.
— Все в порядке, командир, — утробно проурчал Пустовой, вытаскивая его из кабины. — Наши в городе.
Они покинули накренившуюся машину и только сейчас обнаружили, что бой продолжался. Оперативники злобно орали, гнали диверсантов к лесу. Те сдуру бросились к опушке параллельно дороге и попали под огонь на открытой местности. Один уже валялся на земле, оскалив зубы. Трое пытались спасти свои драгоценные шкуры. Их преследовали оперативники, стреляли прицельно.
— Издыхайте, твари! — пафосно проорал Левторович. — Да что же вы никак копыта откинуть не можете?
Боль под ребрами становилась терпимой. Саблин ковылял, держась за отбитое место. Автомат оставался при нем, правда, ему приходилось волочить его за ремень.
Засмеялся Казначеев. Его последний выстрел удался. Заулюлюкал Левторович. Он тоже попал в десятку.
В канаве на склоне ворочался последний диверсант. Он не мог подняться: подвернул ногу. Чумазое лицо исказилось от ярости.
— Снова здравствуйте, капитан, — выдавил Саблин, плотоядно скалясь. — Как служба, как жизнь молодая? Вы неважно выглядите, совсем недавно смотрелись куда лучше.
— Да пошел ты!.. Ненавижу, сука! — Пальцы диверсанта впились в дерн, из глаз сочилась слизь.
— Милейший человек, — заметил Казначеев.
— А главное, русский, — добавил Левторович.
— Можно, — согласился Алексей, передергивая затвор автомата.
Знаменский задрожал. Переломился стержень, который позволял ему сопротивляться. Жизнь-то одна, другой не будет! Он застонал, закрыл лицо трясущимися руками.
