– Почему забавно? – спросила она ершистее, чем собиралась.
Он улыбнулся и вдруг перестал быть таким холодным и официальным.
– Простите. Я неверно выразился. Мне стоило сказать, что это интересное совпадение. Видите ли, я тут очень давно. И за двадцать лет вы второй человек, который интересуется документами этого периода.
Сьюзан вопросительно приподняла брови, и старик продолжил:
– Первым был Тадеуш Михлич.
– Вот как? Но ведь двадцать лет назад он был уже… – Она запнулась.
– Да, – подтвердил архивариус. – Это было незадолго до его смерти. Он уже не мог работать в архиве, и мы сделали для него копии всего, что он запрашивал, хотя обычно для этого нужно особое разрешение. Его секретарь приходил за папкой. Но вы ведь будете работать здесь?
Сьюзан неуверенно кивнула. Холодный зал не внушал ей оптимизма, но особого разрешения у нее не было. Разве только удостоверение журналиста, выправленное для нее Дропсом сегодня утром, давало какие-то привилегии.
– Присядьте, – сказал архивариус. – Я вам все принесу. Но нужно будет подождать.
Она выбрала самый крайний стол. Стул оказался неудобным, слишком жестким и со слишком высокой спинкой. Когда Сьюзан попыталась хоть как-то на нем устроиться, он дернулся и ножки чиркнули по кафелю. В тишине зала звук получился оглушительным. Все головы повернулись к ней. На лицах было недоумение и недовольство. Сьюзан мягко улыбнулась и поглубже втянулась в свитер с высоким воротом.
И почему городской архив достался ей, а не Виктору? Уж он-то, с его апломбом и энергией, тут бы не растерялся. И наверняка понял бы, что важно, а что – нет, гораздо быстрее, чем она.
Но Виктор был занят другим. Утром в редакции он был рассеян и выглядел так, будто провел бессонную ночь. На прямой вопрос Дропса Виктор отшутился, пробормотав что-то про чтение конспектов, получил задание и умчался. Они даже не успели поговорить. А может, и правильно, что не успели. Дропс ведь так и не знал, что теперь загадкой медальона занимаются все его журналисты. Или все-таки знал? Всегда было трудно понять, что у него на уме.
Сьюзан помнила его еще со школы, где он вел кружок литературы и журналистики. Уже тогда Дропс изо всех сил старался казаться эксцентричным. Он носил яркие галстуки и джинсы, презирая школьный дресс-код, мог во время занятия, будто бы в азарте спора, сесть на парту, а не на стул, и даже подпустить в речь бранных словечек. Все это делало его интересным, и у него всегда был полный класс, но мало кто воспринимал его всерьез.
