В непостижимо пыльном подъезде жилы кровью потекают, и не только от старости деревянных перегородок. Совсем рядом – дом, где стены слышат все секретные разговоры соседей, а шторы на окнах так же выцветают, как те фотографии с туманной улыбкой. Здесь время скрылось в дряхлой люстре и застывших пазухах старых полотен....
— Женщина вскинула голову и раздельно произнесла: — Поэтому и весть о ее гибели, как ни жестоко сие звучит, оставила меня равнодушной.
— Во как… — не удержался Дима.
А Галина Вадимовна со все возрастающим пафосом завершила свою речь:
— У меня нет больше этой дочери.
«А голос, если она заведется, у нее сильный. Будто колокол. Могла б в оперные певицы пойти», — мелькнуло у Полуянова.
У него аж в ушах от последней громкой реплики зазвенело. А из недр квартиры вдруг раздался жалобный, тонкоголосый плач.
И Галину Вадимовну будто подменили. Только что жесткое, безжалостное лицо осветилось счастливой улыбкой.
— Маська! — радостно пробормотала она.
И со скоростью, сделавшей бы честь любой спортсменке, ринулась из коридора прочь. Удивленный Дима не стесняясь двинул за ней. И в сумрачной, на окнах плотные шторы, гостиной застал идиллическую картину: Галина Вадимовна, волшебным образом помолодевшая, глаза сияют, качала на руках маленькую девочку. Светлые кудри, худенькие ручки-ножки, пижама с россыпью сказочных медведей.
— Баю-баюшки-баю, — пропела красивым голосом Галина Вадимовна. И на тот же мотив закончила: — Жди-те в кухне, я при-ду!
Полуянов повиновался. Прошел на кухню, плюхнулся на единственную свободную табуретку — остальные были завалены игрушками, надкушенными яблоками, перепачканной детской одеждой.
Он осмотрелся — типовые российские шесть метров.
Дима подавил жесточайшее желание закурить. Ну и ну, вот так семейка! Кем, интересно, эта маленькая девочка приходится Галине Вадимовне?
Его взгляд упал на прикрепленный к кухонной стене альбомный листок. Он изображал солнце — весьма кривобокое, с хаотично размещенными лучами. А под ним — еще более неуверенная надпись: «МАМАЧКЕ».
Мама? Но позвольте, уж пятьдесят-то Коренковой-старшей точно есть! А девочке — никак не больше трех!
За спиной зашелестели шаги.
— Пожалуйста, очень тихо… У Маськи такой чуткий сон…
И Дима, тоже шепотом, потребовал:
— А кто она, эта Маська?
— Как кто? — изумилась женщина. — Дочь. — И голосом подчеркнула: — Моя настоящая дочь. Долгожданная. Любимая.
