В непостижимо пыльном подъезде жилы кровью потекают, и не только от старости деревянных перегородок. Совсем рядом – дом, где стены слышат все секретные разговоры соседей, а шторы на окнах так же выцветают, как те фотографии с туманной улыбкой. Здесь время скрылось в дряхлой люстре и застывших пазухах старых полотен....
И на нем публично обвинила во всех грехах подругу своей дочери, Надю Митрофанову. Что якобы именно та потащила ее дочь в ресторан. Напоила. И пыталась подложить – я очень хорошо запомнил это слово — под каких-то своих прежних любовников…
— Ну и бред! — покачал головой Полуянов.
— Кто спорит, — кивнул историк. — Хорошо, директор у нас тогда был молодой, понимающий. Спасибо ему, этот случай спустили на тормозах, никаких мер против конкретно Нади принимать не стали. Пожурили девчонок, обеих, — тем все и кончилось.
«Может, Надежда потому и не особо любит сейчас по ресторанам ходить? — мелькнуло у Димы. — Еще с тех времен осадок остался?..»
А учитель тем временем произнес:
— Вот, собственно, и весь сказ. — И, словно завершая урок, подвел итоги: — Больше я ни разу не слышал о том, чтобы девочки напивались. По крайней мере, до такой степени, чтобы это требовало вмешательства школы… Еще вопросы будут? — Он выжидательно уставился на журналиста.
— Будут, — не растерялся Полуянов. — Расскажите мне про Степана. Степана Ивасюхина.
Иван Адамович еле уловимо поморщился. Вздохнул:
— А что конкретно вас интересует?
— Вам он не нравился? — Дима проницательно взглянул в сокрытые толстыми стеклами глаза учителя.
— Именно так я бы формулировать не стал, — пожал плечами учитель. — К тому же я как педагог не имею права на симпатии-антипатии.
— Кое-что помню, — ухмыльнулся Полуянов. — Страшнейший спермотоксикоз, например. Всю свою комнату девками из «Плейбоя» обвешал, а уж какие сны смотрел…
— А мы, дураки, в свои шестнадцать влюблялись… — грустно вздохнул историк. И уточнил: — Платонически.
«Это уж кто как», — мелькнуло у Димы.
