В непостижимо пыльном подъезде жилы кровью потекают, и не только от старости деревянных перегородок. Совсем рядом – дом, где стены слышат все секретные разговоры соседей, а шторы на окнах так же выцветают, как те фотографии с туманной улыбкой. Здесь время скрылось в дряхлой люстре и застывших пазухах старых полотен....
Хорошо, пусть не из-за Степана. Но сам факт попытки самоубийства был или нет?
— Ничего по этому поводу сказать не могу, — опустил взгляд историк. И, уставившись в пол, закончил: — По крайней мере, мне об этом неизвестно.
— Но вы ведь классный руководитель! И сами говорили, что знаете своих учеников как облупленных! — поднажал Полуянов.
— Я об этом не знаю, — твердо повторил учитель.
«А ведь, похоже, он врет, — подумалось Диме. — Ладно. Зайдем с другой стороны». И он задал новый вопрос:
— Тогда скажите хотя бы… пропускала ли Лена в выпускном классе школу?
«Если всерьез с собой покончить пыталась — наверняка попадала в больницу.
Но провокация не удалась. Иван Адамович спокойно ответил:
— Лена постоянно ездила по разным музыкальным конкурсам, и потому для нее, в порядке исключения, сделали свободное посещение. Иногда, конечно, она этим своим правом злоупотребляла и банально прогуливала, но мы, педагоги, закрывали на это глаза. Весь педагогический коллектив, — он слегка виновато взглянул на Полуянова, — искренне верил в ее талант.
«Тебя, дядя, не прошибешь. Но я тоже упрямый».
И Дима небрежно произнес:
— Но ведь Степан в итоге все равно достался Елене…
— Да. Я слышал, что они жили в одной квартире, — спокойно кивнул историк.
— Получается, Лена его добилась? И себе вернула?..
— Я вас умоляю, — учитель с неожиданно прорезавшимся темпераментом сложил руки на груди. — Я, конечно, вижу их всех лишь на встречах выпускников, но и то знаю: Степа с Леной поселились вместе от силы два года назад.
«Может, и правда, — пронеслось у Димы. — Я в Надькиной квартире уже лет пять частенько бываю. И Елену, помнится, то и дело в подъезде встречал.
— Вы для бывшего классного руководителя хорошо осведомлены, — задумчиво произнес Полуянов. — Обо всех своих ребятах как о близких людях говорите…
Лицо историка дернулось в болезненной усмешке.
— Я и старался… быть им близок… — вымолвил он. — И пока они в школе учились, и потом…
— Потом? — переспросил журналист. — Потом — это когда?"
"— Да не далее как позавчера, — пожал плечами историк.
