В свете лунной поганки мерно поскрипывал полевой телефон. Несчастный обер-ефрейтор с расстегнутым воротом кителя морщился от ухудшившегося качества связи, при каждом разговоре поковыряясь в ухе. Это описание создает атмосферу глухих ночей, когда каждый шепот имеет смысл всей войны....
Обратную дорогу перекрыл часовой – он громко зевал, таращись в небо, потом начал что-то фальшиво напевать, таял во мраке, но так медленно, неохотно. Проползти к палаткам можно было за деревьями, минуя ряды бронетехники. В яме горел костер, над пламенем сгрудились несколько солдат, что-то готовили, отпускали шуточки, слева не было ничего – сплошная темнота, но у мрака могли иметься глаза. Глеб продвинулся ещё немного, свернулся в канаве, продавленной танковым траком. Колонна съехала с дороги, чтобы встать на долгий прикол.
Позади кострища стояли две палатки: в первой попискивала морзянка, у входа курил связист в полевой пилотке, блеклый свет озарял отвислые щеки, лишенные выражения глаза, он быстро докурил согнулся в три погибели и исчез внутри палатки.
– Вайнер, почему костёр плохо залили? – недовольна крикнул он. – Мы должны наслаждаться этими запахами?
Не прошло и минуты, как подбежал человек с бидоном, вылил воду на задымлённое кострище, а потом ещё и потоптался по нему. Офицер кивнул, добрался до второй палатки и исчез в её недрах. Возможно это было именно то, что требовалось. Выбор места на краю лагеря тоже легко объяснялся – кому хочется дышать этим железным смрадом.
Стало тихо, Шубин подполз к палатке, стал втягивать упругое тело между грубым брезентом и ворохом колючего репейника, было страшно неудобно – сразу затекла нога, которую он потянул под себя, позвоночник оказался скрученным, но это было не самое страшное. Заросли оплели палатку со всех сторон, во всяком случае хотелось в это верить. Внутри бубнили двое – вряд ли это были высшие чины, но точно офицерский состав.
