В свете лунной поганки мерно поскрипывал полевой телефон. Несчастный обер-ефрейтор с расстегнутым воротом кителя морщился от ухудшившегося качества связи, при каждом разговоре поковыряясь в ухе. Это описание создает атмосферу глухих ночей, когда каждый шепот имеет смысл всей войны....
– Крепче держи, Айхан… Боеприпасы есть?
– Мало, товарищ лейтенант. Но как-нибудь выкручиваюсь. Климов, ты здесь?
– А то товарищ, лейтенант, – что-то зашевелилось позади Баттахова.
– Устал как собака, но никуда не уйду.
– А куда ты уйдёшь, Леха? – засмеялся Баттахов.
– Так я и говорю, что не уйду никуда. Боеприпасы вроде есть, пару гадов ещё положу. Прощаться будем, товарищ лейтенант?
– Давай, на всякий случай… – Глеба одолевал нервный смех. – Хотя нет, не стоит. Повоюем ещё.
Он сполз на дно канавы, посмотрел верх – небо было ясное, безоблачное – жарковато, но в целом денёк хороший.
Немцы подползали, сужая полукольцо, на левом фланге цепью приближались четверо – до них ещё верста коломенская. Глеб стрелял короткими очередями по ненавистным каскам, давился кашлем, яростно моргал, чтобы избавиться от мути в глазах.
Шубин стрелял пока не кончились патроны, дважды перекатывался, меняя позицию, рванула граната там, где он находился несколько секунд назад, затрещало, накренилось переломленное дерево.
Кончились патроны, Шубин сполз на дно канавы, прижался спиной к откосу – нет, не дождаться Будённовской кавалерии. Ладно, как-нибудь сам – он выдернул чеку, швырнул за спину.
