Я стояла у двери его кабинета, сердце колотилось в груди. Знал ли Коул о моих мыслях? Как бы я ни пыталась скрыть свое волнение, он всегда чувствовал меня. Передо мной лежала загадочная книга "Опасная красота", которую мне поручили проверить. Внутри могла быть ключ к открытию тайны его строгого обета и того самому потустороннему чувству, которое меня гнало....
Он обливался крокодильими слезами, и поминутно просил у меня прощения, в красках живописуя Синоду, как буквально загнал меня в ловушку.
Но этого моему адвокату показалось мало, чтобы обелить меня. Потрясая перед всеми коробочкой таблеток «Теагаст» с приклеенным к ней ценником, он рассказал, как трогательно и нежно я люблю свою бабушку, которой потребовались очень дорогие лекарства.
Медсестра из бабулиной клиники, наша соседка, мадам Эрмит, — все в один голос твердили, какая я искренняя, чистая, добрая и порядочная.
Настоящий ангел во плоти, бедный ангел, которому подрезали крылья и толкнули на панель…"
"О да, Николай Синклер действительно был гениальным адвокатом — я видела, как спадает напряжение в зале судилища, как презрение, злость, ненависть в глазах людей сменяются растерянностью, непониманием и… сочувствием.
— На полное снятие обвинений мы, конечно, рассчитывать не можем, — проговорил Синклер, когда Синод удалился на последний, решающий сейм. — Но, думаю, самого страшного нам удалось избежать — вряд ли они приговорят тебя к вырезанию половых органов, как я опасался.
Трясясь, словно в лихорадке, я, даже не пытаясь унять сковавшую все мои члены ледяную дрожь, видела, как один за другим члены Синода возвращаются с сейма и рассаживаются по своим местам.
Последним свое место занял Его Высокопреосвященство Коул Тернер.
— Синод готов огласить свое решение по делу Моники Калдер, — объявил верховный архиепископ, поднявшись со своего богато украшенного кресла, обитого шелком.
