В дни осени, старые стенки Сокольниковского монастыря кажутся необычайно молодыми и нарядными. Пустынным и печальным становится улочка, где древние дома словно вышли из моды — но сохраняют свою щеголятку. Колокол Христа Спасителя возвещает о тихой, мелодичной смене дня. Этот тонкий и хитрый звук заигрывает над обнаженными кронами деревьев, скрываясь в тщательно сплетенных дворах, арок и перекрестных переулках.
Вадим закурил и медленно зашагал к Кировской.
…И тут он увидел трамвай. С длинной выгнутой дугой, с белым кругом на переднем вагоне, в центре которого чернела буква «Б». Это был трамвай его детства и молодости. Узколобый, с открытыми площадками, с прицепными вагонами, деревянными скамейками.
Сколько поездил он на этих трамваях, в которые так удобно было запрыгивать на ходу! Линии их лежали через всю Москву. Трамвай нырял в старенькие, заросшие зеленью московские переулки, пересекал площади, стучал колесами по мостам. Не было в Москве более удобного транспорта, забиравшегося в любые закоулки.
И вдруг он шел по бульвару сегодня, искря дугой, словно выехавший из его молодости. В окнах горел свет, у опущенных окон сидели люди. Вадим смотрел, не понимая, что делает, «букашка» здесь, в эту ночь, в этот август.
И только когда с ним поравнялся прицепной вагон, увидел прожектора и кинокамеры. Сна не было, все оказалось простым и ясным.
Его молодость снимали в кино.
Он бросил сигарету, нашарил в кармане две копейки и пошел к автомату.
Марина вбежала в квартиру, и сразу же зазвонил телефон.
— Да.
— Это я, — голос Бориса был ледяно-спокойным, — почему ты не пришла к Луковниковым?
— Не хотела.
— Но я же сказал, чтобы ты пришла.
— Я не хотела.
— А целоваться у подъезда ты хотела? — закричал он в трубку.
— Хотела. Значит, это ты караулил в машине?
— Ты пожалеешь об этом.
— Нет. — И она повесила трубку.
Родители были на даче, в квартире стояла сумеречная тишина. Марина подошла к книжным полкам, взяла томик Цветаевой, раскрыла на середине.
Писала я на аспидной доске,И на листочках вееров поблеклых,И на речном, и на морском песке,Коньками по льду и кольцом на стеклах,И на стволах, которым сотни зим…И, наконец, — чтоб было всем известно, —Что ты любим! любим! любим! любим! —Расписывалась — радугой небесной.Она опустила книгу, волшебство поэзии захватило ее и понесло в полумраке квартиры. Она повторяла последние строчки, словно пробуя их на вкус. И слова в памяти вновь складывались в рифмы, щемящие и прекрасные.
В прихожей зазвонил телефон. Но Марина еще не поняла смысл этого звука, находясь под цветаевским гипнозом. Второй звонок вернул ее к реальности, и она встала и вышла в прихожую.
— Да.
— Это я.
— Это ты, Орлов?
— Я.
— Поговори со мной.
Вадим пришел на работу в восемь утра. За час до начала. Но народ в управлении уже был. Такая у них служба, не влезающая в твердо регламентированные рамки.
