В дни осени, старые стенки Сокольниковского монастыря кажутся необычайно молодыми и нарядными. Пустынным и печальным становится улочка, где древние дома словно вышли из моды — но сохраняют свою щеголятку. Колокол Христа Спасителя возвещает о тихой, мелодичной смене дня. Этот тонкий и хитрый звук заигрывает над обнаженными кронами деревьев, скрываясь в тщательно сплетенных дворах, арок и перекрестных переулках....
Два здоровенных охранника-узбека жадно ели шашлык.
Они опомниться не успели, как их окружили вооруженные люди.
Их связали, заклеили рты и тоже отволокли в кладовку.
Двери ее Серый запер сам, а ключ выбросил в окно.
Залаял, захрипел на улице кобель. И вдруг взвизгнул и затих.
Вспыхнул автоген. Голубое пламя резануло по двери.
Через несколько минут рафик и две «Волги» неслись в сторону Ташкента.
Сергей Третьяков вышел из машины на улице Москвина. Он не стал заезжать во двор, оставил машину напротив кафе.
По утреннему времени улица была тиха и пустынна. Только с Петровки и Пушкинской доносился автомобильный скрежет.
Сергей постоял немного, глядя, как солнце обновило старые, когда-то элегантные дома. В Театре Корша, ныне «женском» МХАТе, так и не кончили ремонт, но все равно здание это красного кирпича украшало улицу.
Вот он и в Москве. В центре. Здесь каждую улицу он исходил, оттопал по ней.
Сергей усмехнулся, закурил и пошел в «контору».
Во дворе стоял «мерседес» Лузгина, шофер читал «Советскую Россию».
Сергей вошел в подъезд, поднялся по лестнице, набрал код на двери.
Навстречу ему поднялся милиционер, поднес руку к козырьку:
— С приездом.
— Спасибо. — Сергей пожал руку постовому и прошел к своему кабинету.
Достал ключ, открыл дверь.
В кабинете было душно. Видимо, окна не открывались все эти тридцать дней.
Третьяков распахнул окно и сел за стол.
Взял папку для бумаг. Она была пуста.
Он нажал кнопку селектора:
— Вера, для меня что-нибудь есть?
Селектор молчал.
— Вы меня слышите, Вера?
— Слышу, — придушенно сказала секретарша.
— Тогда несите бумаги.
— Хорошо.
Третьяков открыл ящик стола. Он был пуст.
Тогда он подошел к сейфу, вставил ключ, распахнул металлическую дверцу.
На полке лежали три пачки денег, коробка с часами. Стояли две бутылки французского коньяка. В общем, все, что не относилось к работе.
Ни одной бумажки, ни одного чистого бланка.
Дверь распахнулась, и в комнату вошел Лузгин.
— С приездом, тезка.
— Привет. А где мои бумаги?
— А они тебе больше не нужны. — Лузгин сел в кресло.
— Не понял.
— Решением правления ты уволен.
— Чья это инициатива?
— Моя."
"— Твоя, — усмехнулся Третьяков, — с каких пор коммерческий директор увольняет вице-президента?
— Тебя долго не было, Сергей. — Лузгин достал сигарету, прикурил, затянулся, помолчал. — Теперь президент фирмы я.
— Ну тогда понятно.
— Ты можешь зайти в бухгалтерию и получить расчет.
