В дни осени, старые стенки Сокольниковского монастыря кажутся необычайно молодыми и нарядными. Пустынным и печальным становится улочка, где древние дома словно вышли из моды — но сохраняют свою щеголятку. Колокол Христа Спасителя возвещает о тихой, мелодичной смене дня. Этот тонкий и хитрый звук заигрывает над обнаженными кронами деревьев, скрываясь в тщательно сплетенных дворах, арок и перекрестных переулках....
— За меня вы не рады? А то давайте порадуемся вместе.
— В вас говорит злость, Сергей. Не я был виноват в ваших неприятностях. Не я. Вы сами решили так жить.
— А что же я делал плохого? — В голосе Славского послышалась злость. — Что? Мне приносили вещи, я их реставрировал.
— Это были краденые вещи, и вы, как художник, прекрасно знали это.
— Предположим.
— А нечего предполагать, Сергей. Зачем? Вы вступили в конфликт с законом и понесли наказание.
— Теперь вы хотите пришить мне кражу Лимарева?
— Я ничего не хочу, но поставьте себя на мое место…
— Нет уж, увольте, — перебил Калугина Славский, — я ни на одну секунду не хочу быть на вашем месте.
— Так я продолжу. Исчезает Лимарев, а вы отвечаете за его сохранность.
— Неужели я такой дурак, дорогой мой капитан.
— С вашего позволения, майор.
— Тем более.
— Но я не кончил, — жестко сказал Калугин, — я не говорю о том, что вы украли. И не подозреваю вас, я просто думаю о совпадении.
Славский встал.
— Ишь ты, совпадение. Для вас кража медальонов обычная работа, а для меня горе, дорогой майор, а для меня.
— Не понимаю.
— Когда еще мне доверят реставрацию музейной экспозиции? Не церкви, не картинок и икон у жуковатых коллекционеров, а экспозиции. Причем художника открытого, найденного. Вы понимаете, о чем я говорю? На Лимареве я сделал бы имя. Да и не только имя. Главное, что я сам увлекаюсь эмалью. — Славский махнул рукой. — Кстати, передайте вашему шефу, что я хотел нарисовать ночь, машину и женщину.
— Какие сигареты?
— More, американские дамские сигареты, длинные темно-коричневые сигареты, я видел окурки.
— Их может курить мужчина.
— Может. Но у меня возникли ассоциации именно с женщиной.
Славский пошел к выходу, а Калугин остался сидеть за столом. Потом он встал, подошел к стойке и заказал большую чашку кофе и мясной салат.
Телефон Фомина был наглухо занят. После получаса бесполезных попыток Вадим сказал Симакову:
— Позвони дежурному, пусть остановит этот поток красноречия.
— А может, у Фомина роман?
Вадим усмехнулся. Он представил подполковника с цветами в руках, ожидающего даму у памятника Пушкину.
— Не думаю. Видимо, у него телефонный роман с прачечными.
Он взял заварной чайник, налил себе в стакан коричневой, почти черной, настоявшейся жидкости.
— Какая же гадость этот портвейн.
— На любителя. — Симаков положил руку на телефон.
