В кухне царит напряжение: Альберт Сергеевич извергает неприятные сюрпризы под горячую руку, а Матвей замер, словно в забытом дневнике. Лера решительно пришла проверить на месте и увидела несущийся скандал, оживляясь на ее шагах.
Пошла в постель — значит, сама захотела. Девочка она взрослая и тоже, наверное, всё понимает… — Артем Павлович приостановился, сделав большой глоток коньяка.
Полевой пить не хотел — лишь пригубил, чтобы поддержать дядю.
— Только вот спишь ты с ней, а имеешь Соломатина. И этого он тебе не простит. Придется тебе самому свои проблемы решать, я тебе уже ничем не смогу помочь, — сказал Назаров.
— А я у тебя ничего и не прошу, — отрезал Лёха. — Я тебе сразу сказал, что это не твое дело. И не Соломатина. Это наше с Леркой…
— Ты не понял, — оборвал Палыч его жесткий монолог.
— Что значит не будет? Ты опять уехать куда-то собираешься? — не понял Лёха.
Назаров грустно улыбнулся, и от этой улыбки у Полевого вдруг защемило сердце. Так бывает, что взглядом выразить можно больше, чем любыми красочными эпитетами.
— Умираю я, Лёшка.
— Ты че несешь? — выдохнул Полевой, невольно стискивая стакан до побелевших пальцев.
— Месяца два мне осталось, может, и того меньше.
— Какие два месяца… Палыч, ты о чем вообще? — он всё еще не мог поверить в услышанное, не мог уложить эти слова в своей голове.
— Успокойся, Лёш, и послушай меня, — твердо сказал Артем Павлович. — Я уже смирился. Уже обо всем подумал…
— Как это смирился? Что это? Рак? Давай поедем куда-нибудь. В Германию, Израиль… Хоть к черту на кулички. Надо же что-то делать. Ты не можешь просто опустить руки.
— Да был я везде. Поздно уже. Так получилось, — спокойно говорил Назаров.
— Тетушка… знает? — ему вдруг стало трудно говорить, будто его со всей силы ударили в солнечное сплетение.
— Никто не знает, кроме тебя. И ты никому не скажешь. Ни Ксении, ни Юлию.
— Каким образом? Как я смогу в глаза им смотреть? Знать и молчать? — повторял он не веря свои ушам.
— Сможешь, — жестко заявил Палыч. — Будешь знать и молчать.
— Зачем ты так поступаешь со мной? Зачем ты мне это сказал? — разозлился Лёха и вскочил с места, загремев стулом.
— Я не хочу, чтобы последние дни со мной обращались как со смертником.
— Так не может быть, Палыч… — глухо проговорил Полевой.
— Может, Лёш, может. Случилось.
— Я не смогу молчать, — повторил Лёшка, обессиленно опускаясь на стул.
— Сможешь. Ну, расскажем мы. Представь, что начнется. Слезы, истерики. Вот так же, как у тебя сейчас. Беготня всякая. Начнут меня по больницам таскать.
