Несмотря ни на что, Ксанка боролась за свою жизнь в шумной клинике для неудачниц. Громкие голоса и смех постоянно напоминали ей о своей нервной уязвимости. Ее каждый день – настоящая битва, где каждое слово и действие можно истолковать как признак ее неудачности.
Будто голоса звериные, тихие, мелодичные, отзывающиеся в каждой клеточке, вытаскивающие на поверхность то, что скрыто — дикое, первобытное, кристально чистое в своей ярости.
Я не мог пошевелиться. Только глаза скосил в сторону, на Джера. Он тоже стоял, как истукан возле невидимой стены. Смотрел. Слушал.
Да что это за чертовщина?
Черной луже песня не понравилась. Поверхность пошла пузырями. Они лопались, разбрызгивая во все стороны ядовитые брызги. Среди пузырей проступали чьи-то морды, тела, конечности. Твари рвались в наш мир, но не могли пробить тонкую, как пленка, завесу.
А Ксана все пела. Громче и громче. Пока эти странные, гортанные звуки не заполнили все вокруг, отражаясь от обожженных камней, уходя в бесконечность.
Ей было больно. Я видела, как она морщилась, когда вокруг руки пузырей становилось больше. Что-то, спрятанное от посторонних глаз, сжимало ее, давило, пытаясь утянуть за собой. Ксана дрожала, но продолжала сидеть, склонившись над зловещей жижей.
Дурочка. Беги!
Но я знал, что она не побежит, доведет дело до конца, чего бы ей это не стоило.
Я никак не мог понять в чем смысл ее действий. И подойти к ней не мог, чтобы оттащить от этого болота — преграда на моем пути стояла на смерть. Я пытался ее сжечь — ничего не выходило, огонь гас, словно из него все силы высасывали.
Ксана дернулась, зажмурилась, сморщив нос. Наверное, от боли, но петь не прекратила, а потом начала медленно вынимать руку. Мне подурнело, когда увидел кожу, исполосованную когтями, отпечатки зубов, похожие на воронки, ярко-алую кровь, смешанную с чернотой.
Здоровой рукой она начала сгребать пыль и пепел, а вместе с ними и черные края. Лужа уменьшалась на глазах.
Твари в Запределье бесновались, чувствуя, как зарастает, затягивается тонкое место. В сантиметре от невесты, в тщетных попытках разорвать преграду, поднялась страшная голова с беззвучно разеваемой пастью и потянула к девушки свои отростки. Ксана даже не сдвинулась, только руку на голову положила, и легко, не напрягаясь, запихала чудовище обратно, будто кота, пытающегося вылезти из лукошка.
Я уже не дергался. Еще никогда в жизни мене не доводилось такого видеть, и вряд ли доведется. То, что делала эта странная девица из захудалого Боунса, просто не укладывалось в голове.
Тонкое место, почти прорыв, который был головной болью на протяжении многих десятков лет исчезал. Исцелялся. Благодаря ей.
Когда от лужи осталась лишь горстка пепла, величиной с ладошку, песня прекратилась.
