Автор
В встрече в аэропорту — такая неловкая приветственная улыбка и смех ребенка разрушают напряжение. Я вынуждена явиться к человеку, которого совсем не хочу видеть, но в дверях дома чувствую себя по-домашнему комфортно: хозяйка рада меня видеть. Внутри домов ощущается иной атмосферой — он наполнен непредсказуемым теплом и загадкой, что неизбежно заставляет задуматься об истории этой семьи....
Кажется, будто все, как и было раньше в семействе Дмитриевых, когда близкие действительно были близко, а не хлопали дверьми, съезжали или молча проклинали одним только взглядом. Как моя мама.
— Хочешь чай? Кофе? — не теряется Юля. — Я схожу, принесу.
Трясу головой.
— Тогда возьми мой батник, тебя же всю трясет, Лея.
— Мне так страшно…"
"Я нифига не смелая. Меня даже взрослой-то назвать трудно. Когда в скорой меня спросили о группе крови Платона, я растерялась. Аллергии, болезни — все мимо. Я только глотала слезы и мечтала закрыть глаза и очутиться в другом месте и в другое время.
— Ты замерзла, — Юля помогает вдеть окоченевшие руки в рукава ее батника и обнимает меня за плечи. — Ты сколько тут в коридоре просидела на сквозняке? А на тебя одна футболка.
Лишнее подтверждение моей собственной беспомощности. Даже не оделась. Не подумала ни о чем. И не поговорила с Платоном о том, что его беспокоило все это время. Верила, что он нормально перенес сначала ссору с Юлей, потом разговор с моей мамой, а потом еще и мою ненужную любовь…
— Это я виновата… — шмыгаю носом.
— Нет, — серьезно отвечает Юля. — Если кто из нас виноват, то я. А ты, Лея, была рядом с ним и спасла ему жизнь. И ты еще и виновата? Вот я только и доводила его все это время…
— Он все равно тебя любит.
— И я его тоже очень люблю. Жаль, чтобы понять это, надо было оказаться здесь… Когда я на репетиции услышала от тебя, что отец в больнице, у меня вся жизнь перед глазами промелькнула.
— И я тоже, — реву.
— Дуреха вообще, — всхлипывает Юля, обнимая меня еще крепче. — Ну, правда, могла мне сказать и раньше!
— Не могла. Поверь… Как будто блок какой-то стоит.
Юля гладит меня по волосам, как когда-то меня гладила только мама.
— А он? Не признавался тебе?
«Ты, конечно, надеешься, что ему просто надо больше времени, чтобы понять себя… Но нет, Лея. Правда в том, что Платон никогда не будет твоим».
Трясу головой, надеясь, что слова Оксаны наконец-то исчезнут из памяти.
— Было не до того, — сухо отвечаю.
