Тем временем Надежда стояла в дверях отеля, чувствуя под ногами полированные плиты и глянцевые стеклышки. Жизнь здесь была словно заморожена, ожидая новых гостей, но внутри было еще более пусто и холоднее, чем за пределами. Атмосфера отеля последней надежды держала время в кулаке, создавая невероятную тишину вокруг....
— Слышишь?!
И ударил ее по щеке, раз и потом еще раз, и голова у нее сваливалась на сторону, как у неживой, но он не мог просто так отпустить ее.
— Дыши! — закричал он, как будто она могла его слышать. — Ну?!
И ударил еще.
Ему вдруг показалось, что веки у нее дрогнули. Ему было жарко, пот заливал глаза, он вытер его и посмотрел еще раз.
Черный от удушья рот вдруг искривился, веки сошлись, и он быстро перевернул ее на бок. Вода выливалась из нее толчками, и, пока Надю рвало, он держал ее на боку, не давал перевернуться, а потом перехватил так, что она свесилась головой вниз, и сдавил ей живот.
Он не мог себе представить, что в обычном человеке может поместиться столько воды! Словно она выпила реку.
Ее желтые пальцы, сведенные судорогой, вцепились ему в руку, и, придерживая ее, он чувствовал, как они теплеют, или ему так казалось?
Потом она дышала открытым ртом, коротко и хрипло, и долго пыталась что-то сказать и не могла, а затем все-таки выдавила:
— Я умерла?
— Нет.
— Мне плохо.
— Я знаю.
Телефон был в нагрудном кармане, и Дэн никак не мог достать его.
— Майор?
— Здесь, сэр.
— Привезите доктора Бенвика на Каменноостровский проспект, сорок три. Пусть захватит реанимационный набор.
— Сэр?!
— Нападение на русскую, начальника службы портье.
— Она.., жива, сэр?
— Да. Поторопитесь, майор.
— Мне не надо в реанимацию, — прохрипела русская. — Ты мне уже сделал искусственное дыхание.
Дэн Уолш взвалил ее на плечо и понес в комнату, зажигая по всей квартире лампы.
— Я не знаю, что случилось, — выговорила Надежда с усилием. — Какой-то белый саван.., и свет везде погас…
— Я знаю, что случилось, — сказал Уолш. — Не разговаривай.
— Дэн? — вдруг хрипло удивилась Надежда Звонарева.
— Сейчас приедет врач.
Она кивнула и несколько секунд лежала молча, подняв к потолку восковой нос. Он смотрел на нее. На голых лодыжках, куда не доставала скатерть, у нее проступали синяки.
— Я жива? — спросила она, не открывая глаз.
— Да.
— Ты меня спас?
— Я вытащил тебя из ванны, в которой тебя топили.
Она открыла глаза и посмотрела на него.
— Я плохо соображаю, — пожаловалась она.
— Я тоже, — поддержал Уолш.
