Тем временем Надежда стояла в дверях отеля, чувствуя под ногами полированные плиты и глянцевые стеклышки. Жизнь здесь была словно заморожена, ожидая новых гостей, но внутри было еще более пусто и холоднее, чем за пределами. Атмосфера отеля последней надежды держала время в кулаке, создавая невероятную тишину вокруг....
Подлетел метрдотель, заранее округлив глаза:
— Максим Петрович, ваши родители желают вручить цветы лично вашей супруге и в зал не проходят…
— Цветы в зал не проходят? — осведомился Максим Вавилов. — Это похоже на моих родителей.
У высоких двустворчатых дверей, увитых золочеными гирляндами виноградных листьев, происходило нечто."
"Небольшая толпа официантов в смокингах стояла, вытянувшись во фрунт, и еще какие-то люди вносили корзину цветов, увидев которую Максим Вавилов сказал:
— Ого!
Мать улыбалась и что-то говорила хозяину ресторана, который вышел встретить гостей, давешний неразговорчивый боров, собрав красную лысину складками, подобострастно тряс отцу руку.
Максим остановился, чуть-чуть не дойдя до них.
Про борова и ту, которую когда-то звали Катей, он начисто забыл.
Отец отвернулся от борова и посмотрел на сына. Секунду ничего не происходило, а потом они шагнули друг другу навстречу.
Они оказались поразительно похожи, и Катя Вавилова, тихонько улыбаясь, вдруг подумала, что теперь знает, как ее муж будет выглядеть через тридцать лет.
— Привет, — сказал Максим. — Папа, это моя жена Катя.
— Катя! — громко и весело воскликнул отец. — А где-то тут моя жена Таня! Тань, ты где?! Родная мать вашего супруга, Катенька!
Боров сладко улыбался, кланялся и все совался к отцу, пока тот досадливо не отстранил его рукой.
— Познакомьтесь, мой сын Максим, — так же громко, на весь зал, провозгласил он.
И, отпустив совершенно борова, он по-гусарски подхватил с одной стороны Катю Вавилову, с другой собственную жену, провожаемый батальоном официантов, метрдотелем, хозяином и корзиной цветов, которую тащили четверо, повлек их за собой, к другим высоким двустворчатым дверям, которые стали как бы сами по себе открываться перед ним. Свита двигалась следом, а он еще что-то успевал нашептывать своим дамам, а Катю потрепал по щечке, и, когда он вдруг оглянулся на сына, Максим увидел его смеющиеся глаза.
* * *— Надежда! — закричала Лидочка и замахала рукой. — Беги, девочка, там Наумова совсем зашивается, дура такая! Опять она китайский язык не выучила, хотя я ей говорила, сто раз говорила — учи китайский!
— Сейчас, Лидочка. В четыреста восемнадцатом горничная унитаз разбила, представляете?
— Как разбила? — поразилась Лидочка.
