Тем временем Надежда стояла в дверях отеля, чувствуя под ногами полированные плиты и глянцевые стеклышки. Жизнь здесь была словно заморожена, ожидая новых гостей, но внутри было еще более пусто и холоднее, чем за пределами. Атмосфера отеля последней надежды держала время в кулаке, создавая невероятную тишину вокруг....
Придушили бы ценного свидетеля, как слепого котенка, и на его совести была бы смерть человека!..
Он даже плечами передернул от отвращения к себе.
Теперь бы с ней поработать поплотнее, вроде она очухалась и может отвечать на вопросы!..
Кто на нее покушался и зачем?! Кто ждал ее в подъезде и зачем?! Кто решил убить ее практически на глазах у оперов — и зачем?! Ведь это такой риск?! А если бы капитан Вавилов с ней пошел?! А если бы он того, кто поджидал ее в подъезде, засек?!
Да, да, он не пошел и не засек, и от Ерохина уже получил за это, и выговор ему вкатили, и дальше что?! Или она никакая не свидетельница, а соучастница, только не признается? Тогда зачем она ментов вызвала на свою голову? И зачем тот тип ее душил? Чтобы избавиться от соучастницы?!
Глупо, неубедительно.
Тогда что убедительно?.. Нужно работать со свидетелем, а как с ним работать, если его завтра выпишут и он в Питер укатит?!
За спиной у него что-то прогрохотало, как будто поезд по рельсам прошел, и он оглянулся. Все больные в халатах смирно стояли по стеночке, а по середине коридора катилась телега с железными бочками.
— Обед повезли, — мечтательно прошелестел кто-то из больных, и коридор вновь пришел в движение — все потянулись следом за грохочущей телегой.
Все было бы ничего, если бы Максим Вавилов не чувствовал себя виноватым — а он чувствовал.
Он точно знал, что Катя Самгина ни в чем не виновата, знал, и все тут, и понимал, что из-за его промашки, непрофессионализма она чуть не погибла, и — вот что хотите делайте! — найти того типа, что душил ее, было для него делом чести.
Все же он офицер.
— Вот вы где, — шепотом произнесли у него за спиной. — А мне Света, сестра, сказала, что вы уже ушли.
Он обернулся.
Свидетельница стояла у него за спиной и улыбалась. Горло у нее было замотано бинтом, в неаппетитных желтых пятнах йода. Еще на ней был застиранный халат и серые резиновые тапки, которые здесь выдавали всем бесхозным больным.
По сравнению с ней Максим Вавилов чувствовал себя неприлично здоровым, неприлично высоким и неприлично жизнерадостным, как голландский огурец.
— Выписывают вас завтра, — сказал оперуполномоченный неприятным голосом. — Добро пожаловать в нормальную жизнь!"
"— Слава богу, — отозвалась свидетельница. — Как мне здесь надоело, если бы вы знали! Хотя и сестры, и доктора — отличные люди!
Он посмотрел ей в лицо. Нет, вроде не шутит и не прикидывается.
