Тем временем Надежда стояла в дверях отеля, чувствуя под ногами полированные плиты и глянцевые стеклышки. Жизнь здесь была словно заморожена, ожидая новых гостей, но внутри было еще более пусто и холоднее, чем за пределами. Атмосфера отеля последней надежды держала время в кулаке, создавая невероятную тишину вокруг....
А теперь, когда никаких норм не существует, вы должны бороться сами!
— Но если он больше меня не любит?! Я же не могу силой заставить его жить со мной!
Марья Максимовна поразилась:
— Как не можете?! Именно можете и должны!
— Но он меня не любит!"
"— При чем здесь любовь, девочка? Он женился на вас, он обещал вам поддержку и свое присутствие на всю жизнь! В былое время за такие штуки ставили к барьеру негодяев, которые бросали своих жен! Чем ты там на стороне занимаешься, никого не касается, для того и существовали бордели и доступные женщины, но жену будь любезен содержать, и так, чтобы она могла жить пристойно! Если ты не можешь выполнить элементарных обязательств, значит, ты не мужчина, а холоп и дрянь! И любовь тут вовсе ни при чем! А верность отечеству как же? Или тоже можно другое выбрать, а свое предать?! Мол, нет у меня больше любви к отечеству, найду себе другое!
— Марья Максимовна, это разные вещи, — сказала Надежда осторожно.
Соседка пожевала сухими губами, словно хотела что-то добавить резкое, уничижительное, все расставляющее по местам, и не стала.
— Хорошо. Значит, Павла вы упустили, — констатировала она. — А что за вещи и фотографии?
— Его вещи и его фотографии. Они у меня оставались, он не все забрал. И полковник Уолш уверен, что это я все натворила, понимаете?! Он говорит, что в мою квартиру не входили посторонние, потому что замки открыты ключами.
— Ну, вряд ли Павел стал бы жечь и резать свои фотографии!
Надежда умоляюще посмотрела на нее:
— Марья Максимовна, но вы же не думаете, что это я жгла и рвала его фотографии!
— Не знаю, не знаю, — отрезала соседка. — Вы же, совершенно не отдавая себе отчета, зачем-то рассказали все чужим людям! Вдруг вы неадекватны, Наденька?
Это была шутка, и прозвучала она как шутка, и Надежда успокоилась немного.
— Не знаю, — повторила Марья Максимовна задумчиво и затушила в пепельнице папироску.
— Что?..
— Я не знаю, кто мог это сделать, — продолжала она, едва взглянул на Надежду. — Ваша мать, конечно, в Финляндии?
— Конечно.
— Значит, она исключается.
— Да что вы! — Надежда даже засмеялась. — Мама? Пришла, изорвала одежду и сожгла фотографии Павла?!. Ни за что на свете!
— Я бы на ее месте так и поступила, если бы муж моей дочери от нее ушел, — заявила Марья Максимовна.
