Михаил Ленковский стоял на пороге своего убийства, но его мозги еще работали. Кровавый шайкист председателя сельсовета повис на ветке дерева, как кукла. В глазах Михаила плескалась надежда — он готов был противостоять злу до последней минуты. Ночь была холодной и мертвой, но внутри Ленковского горел огонек борца за справедливость....
Но все равно начальство, что не давит на горло, и не начальство вовсе, а так, вшивая интеллигенция.
Подчиненные резво вскочили на ноги, похлопали испуганно глазами. «Электрик», а по совместительству капитан госбезопасности Добрынин, что-то неуверенно проблеял про то, что пока не выбились из графика. Я ему ответил, что поправлю график, чтобы деньги народные зря не транжирили.
— Показывайте, как обустроились, бездельники! — Я шагнул на порог.
Ну все. Представление на публику закончено. Теперь начинается работа.
— Вон дом. А вон подходы к нему, — показывал мне Добрынин.
Мы устроились в кабинете с расшатанным письменным столом, несколькими венскими стульями, продавленным диванчиком, круглой напольной вешалкой. На стене висели портреты Ленина и Сталина, график роста электрогенерации РСФСР за пятилетку, плакат с улыбчивым рабочим на фоне ЛЭП, с лампочкой в руке и подписью «Электрификация — светоч коммунизма». Из окна открывался отличный вид на часть поселка под пригорком и, что самое важное, на дом Евдокии Гарбуз.
Пейзаж был тихий, провинциальный, спокойный. Деревенские домики, садики и палисадники. В качестве озвучки — мычание коров. Пасторальное счастье. Вдали возвышалась высокая дымящаяся труба, и были раскинуты длинные корпуса из красного кирпича, принадлежащие льняной фабрике — ранее купца Агутина, а ныне имени Взятия Бастилии. Скоро начало рабочего дня, и народ гуськом брел к проходной.
Казалось, жизнь здесь шла своим скучным и размеренным, на века вперед определенным чередом.
Слухи — это такая отдельная реальность, живущая по своим законам, обычно с основной реальностью не совпадающая, но способная вызвать серьезные последствия.
Куда больше слухов помельче.
